Вадим Месяц - Лечение электричеством

Джон Соломон, Клара Кандид, Вильям Сорока, Антон Златницкий, Мария Златницкая, Теодор Златницкий, Ян Гололоб, Александр Прокопчук, Давид Бельский, Адам Монте-Карло… Грабор вошел в обширный польский сектор, если таковой вообще существовал в устройстве лабиринта. Цымбал мог лежать и здесь. В общем-то он мог лежать где угодно: хоть в польском, хоть в турецком, хоть в немецком секторах. Водопроводчик никогда не сообщал своих религиозных пристрастий.

Грабор долго бродил в поисках свежего захоронения, нашел дерево — большую березу, посаженную на могиле какого-то Симона Никкермана. Наверное, это дерево тоже соответствовало характеру усопшего. Береза привлекала внимание излишней своей гладкостью, отсутствием обычных для бересты черных рубцов и царапин. Плотная, уходящая ввысь четырьмя лоснящимися отростками толщиной в три человеческих руки, она выделялась вызывающе плотским видом, говорящим о ее идеальном здоровье. Она была готова к весне всей своей резиновою кожей, и ее здоровье и уверенность в силах были отвратительны. Грабору даже показалось, что белизна, которая сначала так бросилась ему в глаза, портится прямо на глазах, что кора становится серой, больничной… Он подумал, что перед ним не дерево, а протез дерева. Я давно не видел берез, догадался он, двинулся дальше, но, обернувшись на березу опять, сплюнул через плечо.

Он походил немного вдоль еврейского кордона, состоящего из больших вертикальных плит с фамильными именами и именами собственными на плитках, разумно рассыпанных перед ними. Цымбал не мог принадлежать к могущественным семействам. Как он попал на это кладбище?

Автомобильный гудок отвлек его от размышлений, он увидел, что машина, на которой они сюда приехали, стремительно выезжает с территории. Он не поверил своим глазам — шутка была чудовищной: машина сорвалась с места, словно с места преступления. Серебристый «Сааб» 79-го года (55 тысяч накрученных миль) скрылся за воротами, скрипя и вибрируя. Грабор растерянно посмотрел на еврейские памятники, на больничную березу, задумался, как будет выбираться отсюда домой. Шизофренички. Зачем? Сколько можно видеть действия бессмысленной любви? «Вы опустошаете мое сердце. Отчаяние моя единственная отчизна, я погружен в ужас мира». Он не мог сообразить, что произошло, не успел обозлиться и придумать отмщение, как заметил где-то далеко, совсем, казалось бы, за пределами кладбища, человеческую фигурку, переносящую в руках какой-то прозрачно-черный шар. Он впервые узнал Лизоньку с такого большого расстояния.

До нее он ковылял минут десять. Шел, рассматривая фамильные склепы, завидовал единению поколений. Нашел он Толстую на самом околотке кладбища: дальше начинался тонкоствольный сырой лес, настоящий, непроходимый. Она сидела возле жалкого газончика, тянувшегося вдоль дороги, и ковыряла землю совком с магазинной наклейкой. Здесь на комьях еще не слежавшейся как следует глины лежали маленькие, размером с ладонь, таблички: в основном бетонные, несколько гранитных (словно кухонные подставки) — для тех, кому еще не успели поставить памятника. Даты смерти были самые разные, только некоторые были датированы текущим 1999-м годом, остальные пролежали здесь по пять-шесть лет. Захоронение Цымбала было обозначено жестяной пластинкой, похожей на номерной знак автомобиля. Грабор поднял ее с земли и сосчитал, что Водопроводчик прожил всего шестьдесят четыре года. Ворох цветов, принесенных сюда в день похорон, засох и сгнил. Толстая отшвырнула его в сторону леса. Соседка затормозила у них за спиною почти бесшумно, — она ездила в лавку, привезла большую пластмассовую флягу с питьевой водой. Водопроводного крана найти не смогла. Осторожно утрамбовывая землю своими большими руками с необработанными ногтями, Лизонька напевала себе под нос свою французскую песенку. Грабор видел, что она чувствует себя победителем. Она и была победителем в этот вечер, каким-то немыслимым образом она оказалась права. Когда они поднялись с колен, он обнял Толстяка, потряс перед ее лицом пачкой сигарет.

— Я видел столько тварей…

— Давай, — согласилась она. — Мои кончились.

На выезде с кладбища Грабор заметил большую красную машину, стоящую за рядами деревьев. Тепловоз. Реальный тепловоз. Он не мог здесь стоять, здесь нет рельсов. И потом, зачем тепловоз на кладбище? Он подумал, что эта чертовщина тоже подтверждение Лизонькиной правоты. Правильная ты наша…