Вадим Месяц - Лечение электричеством

Лизонька познакомилась с ним в гостях у Грабора четыре года назад, когда приехала в Нью-Йорк впервые. Что-то праздновали, Саша проходил мимо, зашел и сидел в углу улыбаясь до тех пор, пока все гости не разошлись. Оставшись наедине с Грабором и Лизонькой, он занялся расспросами о их судьбе, узнал не очень много, но тут же начал приглашать их обоих к себе. Те отказывались, он соглашался с их отказом, но через несколько минут начинал все сначала. Когда его проводили до уличной двери, он продолжал улыбался и все звал, звал.

— Как-нибудь в другой раз.

— Здесь очень близко.

Толстая была особенно эффектна в тот вечер, светилась, пахла, разговаривала цензурными выражениями. Старик был в кожаной куртке и сморщенной кожаной кепке из другого материала — на единственной сохранившейся фотографии он оказался похож на водопроводчика. Грабор обижался, когда Цымбала называли этим прозвищем: старик был историком по профессии. Лиза его запомнила, она решила навестить его могилу. Грабор не понимал ее рвения: он знал, что Цым умирал страшно, что лишь некоторые из знакомых приезжали ухаживать за умирающим, а хоронили совсем давние друзья, где-то далеко, за городом. Умершего Грабор знал чуть-чуть, Лизонька вообще не имела к нему никакого отношения. Ее желание казалось Грабору неприличным капризом, блажью.

Шел восьмой день бомбардировок Белграда, все устали от каких-либо отношений, смертельно устали.

Лизонька настаивала на поездке, адрес был неизвестен. Грабор провел почти весь день в телефонных перезвонах.

— Все равно не найдете, — сказал единственный человек, который знал место захоронения. — Меня зовут Гайказянц, — добавил он.

На Канале Ребекка включила танцевальную музыку, громкую и однообразную. Она подпрыгивала на сиденье, стучала ладонями по рулю, хохотала и расшвыривала волосы. Она бессвязно сигналила светофорам, чтобы поддержать ритм.

В Китайском городе плохое, тормозящее движение. Они плелись вдоль рыбных лавок, ювелирных магазинчиков и американских банков с китайскими названиями. Грабор пытался успокоиться, девушки ликовали. Им нравилось сидеть в чужой дорогой машине, переговариваться воплями, они кричали громче радиоприемника.

— Встань в нижнюю линию, — перекрикнул их Грабор, увидев триумфальную арку. В этом месте он всегда говорил эти слова, он сам иногда путался. — Держись правее.

— Купи мне китайскую утку. Ха-ха-ха, — Бека еще раз подпрыгнула, вцепившись в руль, как в волосы мужа, и сделала мультипликационную рожицу.

— Эта песня посвящена тебе, — закричала Лиза. — Ты нас слушаешь, перфект мэн?

— Радионяня?

— В рабочий полдень.

Грабор не хотел ввязываться в споры, от шума у него стреляло в голове, в левой ее части — необычная в его случае болезнь, голова у него вообще никогда не болела: кость, сплошная кость. Он попросил сделать музыку потише, получил в ответ дребезжащий хохот. Они ждали, что Грабор даст вспышку. Зачем делать вспышку?

— Мория. Дурашливая расторможенность с нелепым поведением и циничными шутками. Наблюдается при поражениях лобной доли головного мозга и травмах черепа. — Он старательно выговаривал все буквы.

Девки удивились, замолчали на какое-то время. Казалось, даже музыка стихла. Они пересекли мост, и только на шоссе Лизонька настороженно спросила:

— Это ты откуда?

— Трудное детство. Сделайте музыку потише, девочки… Вашу мать…

Она решила посадить на могиле Цымбала шиповник. Считала, что этот куст старику подходит: жизни, смерти, характеру. Садовая ферма располагалась за 68-ым выходом с Лонг-Айлендского шоссе: то ли случайно, то ли из-за близости кладбища. Вдоль обочины стояли фигуры деревянных медведей, орлов, ветряных мельниц, индейцев. На крыше был приколочен двуглавый дракон, вырезанный для отпугивания птиц. Рядом с деревянными поделками стояли гипсовые гномы, богородицы, черепахи и лягушки для украшения приусадебных фонтанов. Грабор посидел в машине один, слушая вороньи крики, потом неуклюже выбрался наружу и побрел вслед за девушками. В воздухе стоял кислый запах компоста, удобрений, взрыхленной земли. Он походил по двору, рассматривая многообразие садово-огороднического мира, поднял одной рукой елку с корнями, замотанными холщовым мешком, подержал на расстоянии вытянутой руки, глядя в густоту ее хвои как в лицо жертвы. В помещении было оранжерейно влажно: бесконечные полки, уставленные цветами в горшках, аквариумные дворцы, опять какие-то вонючие мешки… Девицы что-то обсуждали с продавцом, Грабор к ним не приблизился.