Вадим Месяц - Лечение электричеством

Я все приготовила для гостей, они пришли, я уже накрыла стол, пришли гости и вместе с ними пришел Андрей, был брат свекра с женой и старшая сестра Андрея Ольга Романовна с мужем Егором Максимовичем. Они угостились и ушли, остался один Василь Дмитриевич. Свекор и говорит: «Сегодня Чистый понедельник, а вы, сынок, гуляете у тещи, нужно баню истопить, помыться в бане, наступает Великий пост, а ты взял такого гада, она и баню не истопит». Но я говорю: «Папаша, помилуйте, не истоплю, я же дома все делала, но говорю, что лошадь запрягать не умею». И вот он сорвался на меня: «Вот видишь, какую ты взял, она и лошадь запрячь не умеет», а у Андрея была в руках гармошка, он как даст об пол и разбил свою новенькую гармошку на щепки, ну и началась потасовка. Роман и Василий вдвоем за гармошку били его, все на нем порвали, когда били, а у нас был дед Никон, шел, не знаю откуда, и зашел к Роману, лежал на печке, соскочил с печки, схватил меня за руку и говорит: «Анютка, пойдем отсюда, и тебя убьют», а Андрея колотили.

Я только вышла в коридор, и мне по шее отвесил так отец Андрея раз да второй, потемнело в глазах. Я была в одних чулках и убежала в овчарник раздетая. Не знаю, сколько я там пробыла, очнулась: холодно, ноги замерзли, и боюсь пойти домой. Я побежала на улицу к соседям, а Роман схватил жердь и как бросит ее. Я склонила голову, пролетела мимо, выбила половину ворот, так бы и мозг из головы вон вылетел. Меня подхватил сосед, к себе привел и сказал, что он запряжет коня и отвезет меня к моим, но я не согласилась, мне Андрея жаль, они его избили, как собаку.

Я пришла, обулась, оделась, Роман говорит: «Вон из моей хаты, чтобы твоего духу не было», и уже был вечер, солнце заходило, и я пошла домой шесть километров до нашей деревни, но Андрей догнал меня и зашли к его товарищу, попросил лошадь, и мы поехали к маме. Мама вышла на крыльцо, так и ахнула: «Что случилось?» Но мы все рассказали по порядку.

Назавтра мой брат Степан взял, запряг лошадь, и поехали в ихнюю Варламовку, так звали их деревню, а наша была Зудово деревня. И вот мы приехали взять мои вещи, но Роман Дмитриевич не дал: «Я, говорит, приданки вашей не отдам, все выдержу за свадьбу». Тогда брат пригласил участкового милиционера, и мы всё взяли.

Приехали к нам, а там был брошен домик на краю деревни, мы его почистили и перешли туда, стали жить, там работать. Ему дали лошадь, а мне корову. Но Андрей ездил туда, и все отношение ко мне становилось хуже и хуже. Потом я взяла и столкнула трубу в этой избе, и мы перешли к моим. Андрею не понравилось, он меня звал к родителям возвратиться, но я боялась Романа Дмитриевича, да мне у них тоже не нравилось. Например, у мамы было так: чистое и поганое было отдельно, а у Марии Васильевны нет ни чистого и ни поганого. Они делали так: стирали раньше в деревянном корыте, и они делали так: заколют поросят и шпарят в этом корыте; в чистом ведре пол моют или в чугуне, в котором варят еду, а мне это все было противно.

Раз мы были у мамы в гостях, и мама приготовила поросенка, и я поела при них, и у меня Роман Дмитриевич спрашивает: «Почему ты у своей матки ешь поросенка, а у нас не ешь?» Ну, я им сказала причину, и Роман заколол двух поросят и принес: «На, говорит, чалдонка проклятая, обделывай по-своему», но я не растерялась, обработала поросят и одного приготовила, и это Роману понравилось. Это я пример привела, что было раньше, разные нации, было очень тяжело мне там, что они не разбирали ни чистое и ни поганое, и так я не поехала к ним жить. Это было в апреле 1928-го года.

Стоял предпоследний насильственно яркий день. О смерти Цымбала Лизонька узнала от Колбасы. Только та могла ей сказать об этом: остальные знали его плохо, воспринимали только как покупателя, заходящего в «Съедобный рай» раз в неделю. Жил он обособленно, приезжал в магазин на автобусе, заказав предварительно борщ или солянку: приезжал, чтобы дружить. Он был пожилым человеком с большой биографией, — она все еще светилась в глубине его глаз. У многих возникало желание обратиться к нему за советом, в ответ он смеялся, но про шрамы на глотке художника Сасси отозвался однозначно: от веревки. Он хорошо понимал в этом; считал, что понимает. В быту был спокоен, интересовался молодыми женщинами. Любил разговаривать с ними, рассказывать о себе, умело перемежая загадочность с достоверностью. После недолгого разговора обычно приглашал девушку к себе в гости и предлагал ей переезжать к нему жить: у него была хорошая квартира на Джорнал-сквер, около метро. Он добавлял при этом, что речь лишь о мирном соседстве и взаимопомощи.