Вадим Месяц - Лечение электричеством

Грабор рассматривал портреты Ее Величества с торопливым благоговением.

— Меня протежировал Махмуд Эсамбаев. Знаешь Махмуда Эсамбаева? Он позировал Пикассо в полный рост… Он считает, что моя графика выше Пикассо. С его мнением считаются многие. Деньги есть, — сказал он, поднимая рюмку. — Главное их забрать. Много, Грабор, очень много денег. Какую машину тебе подарить, когда все закончим? Художник должен иметь автомобиль. Ты водишь? Какую машину хочешь?

— «Ягуар», — сказала Лизонька. — Он хочет «Ягуар».

— «Ягуар», — сказал Сасси твердохлебно. — По рукам. А вы что хотите? Дом или яхту?

— Да, — сказала Лизонька. — Именно. Дом в Калифорнии и яхту на Мадагаскаре.

— Заметано, — рассмеялся художник. — Со мной не пропадешь.

— А меня тоже Элизавета зовут, — Толстая училась делать намеки.

Она встала из-за стола, подошла к художнику.

— Переменим тему, потанцуем. Эдуард Викторович, давайте. У вас есть оркестр Поля Мориа? Любая медленная музыка.

— Ольга, — сказал Сасси. — Ольга, я приглашаю тебя на танец.

Никто не отозвался, женщина художника уснула или была занята. Лизонька подхватила Сасси на тур медленного вальса. Грабор прыгал вокруг, издавая ритмические бубуканья. Включил MTV, — к счастью, там транслировалась подходящая музыка.

— Эдик, расскажите. Можно я буду звать вас Эдик?

— Да, меня так зовут все женщины.

— Расскажите, как вы начали рисовать. Это ужасно интересно.

Сасси успевал улыбаться, семенил ножками в лаковых туфлях по линолеуму. Ему было неловко, но он всегда ощущал себя мужчиной и кавалером.

— Это было так давно, так давно, еще в детском доме. В «Лесной» школе на Урале. Я нарисовал танк.

— Танк? Вы любите технику? Я совсем забыла: все мужчины любят технику.

Старик из последних сил держал на лице венскую улыбку; танцевал он довольно умело, — во всяком случае, лучше, чем остальные мужчины.

— Лизонька, ведь была война. Вы должны знать об этом. Мне было десять лет, и один мальчик нарисовал этюд акварелью, он нарисовал танк. — Сасси задумался перед правильным ответом. — Я украл этот «танк» и ночью, когда все спали, его разглядывал. Я запирался в туалете… Не поверите! Ха-ха-ха. Я часами его разглядывал.

— Не может быть. А сейчас так сможете нарисовать?

— Не знаю даже. Какая интересная мысль… Я бы мог написать танк с натуры, но ведь здесь нет танков. Я слышал, что кто-то завел корову на Ньюарк-авеню. Хотите корову?

— Давайте корову, это даже лучше. А меня вы можете нарисовать? Вы пишете обнаженную натуру?

Старик закашлялся и опустил глаза.

— Как вам сказать… Мы художники…

Толстая перебила его.

— Эдик, извините, я пошутила. Мы можем отложить это до лучших времен. Например, до завтра. Просто я тоже хочу стать художником и хотела бы с вами проконсультироваться.

— Действительно? Не может быть! Мы с вами поговорим на досуге.

— Рогозин-Сасси, Эдуард Викторович, — Лизонька прижималась к мужчине, изучая ответные действия его организма. — Мой дурак никогда не подарит мне такой замечательной сумки. Никогда не напишет картины. Он фотографирует блядей, примитив. Вы настоящий художник, я чувствую, я начинаю чувствовать.

— Эх… художник… художник… Трудная у нас профессия. Знаете, что мне сказал Витя Дипломат? Он сказал, что все художники были бандиты. Вы не поверите, но я согласен. Все бандиты. Все, кроме Ван Гога. Ему бы я поставил памятник в каждом городе.

— Вы такой нежный. Эдик, можно я расскажу вам свою историю?

Сасси вдруг подошел к телевизору и правильно нажал на кнопку. Потом подбежал к двери Ольги, кивнул головой в ответ тишине.

— Спасибо за танец. Давайте к столу, — сказал он.

— Он так и сказал мне. Они были прежде всего бандиты, они никому не хотели уступить место. Я бы на твоем месте, сказал он, если бы занимался живописью, взял бы картину, принес бы ее в Третьяковскую галерею, снял бы Репина и повесил бы свою. Понимаешь, это не убийство. Ты понимаешь меня, Грабор? Извини, мы просто потанцевали. Ха-ха-ха!

— Эдик, ты мне нравишься, — сказал Грабор. — Позови к столу свою жену.

— Заткнись. Ты еще мальчик. У Дипломата восемь трупов, они перебежали ему дорогу.

Сасси разливал водку, но тостов больше не произносил. Просто приподнимал рюмку, призывая чокнуться. Грабор с Лизонькой сидели, подавленные его импульсивностью. Сасси по-настоящему переживал произнесенное и пережитое.

— Я дарил Дипломату рисунки. Он не баба, он подарков не берет. Он дал мне кусок сахару. Говорит: я вижу, что этого мало. Я понимаю. Мы в тюрьме. Вот тебе два куска. — Сасси сказал тост. — Друзья мои, на свете нет друзей! — И добавил: — Гай Юлий Цезарь.