Ник Хорнби - Долгое падение

— Замечательно. Будь им по два года, объяснение было бы весьма удачное.

— Не знаю, Синди. Слушай, раз ты не даешь мне с ними видеться, то, получается, это уже не моя проблема. Сама с этим разбирайся.

— Вот ублюдок!

Так закончился первый телефонный разговор. Фраза о том, что, не позволяя мне участвовать в воспитании дочерей, Синди снимает с меня всякую ответственность, поразила меня самого — это же было до боли очевидно. Впрочем, не важно. Главное, на этом наш разговор закончился.

Я не знаю, что еще я должен своим дочерям. В свое время я бросил курить ради них. Но когда вся жизнь разваливается, курение — это мелочь, поэтому и закурил снова. Вот так: сначала бросаешь курить — бросаешь курить ради дочерей, — а потом споришь с их матерью, как им лучше объяснить, почему ты пытался покончить с собой. О таком не рассказывают на консультациях для будущих родителей. Здесь все дело в расстоянии. Я был от них все дальше и дальше; девочки становились все меньше и меньше, пока не превратились в едва различимые точки, до которых было не дотянуться — во всех смыслах этого слова. Но разглядеть выражения лиц маленьких точек невозможно, и получается, не нужно было беспокоиться, что на этих лицах — радость или печаль. Разве не поэтому мы спокойно давим муравьев? А потом в голову приходят мысли о самоубийстве; мысли, которые не могут прийти в голову, пока тебе в глаза смотрит твой ребенок.

Когда я позвонил Пенни, она все еще плакала.

— По крайней мере, это все объясняет, — сказала она, чуть успокоившись.

— Что объясняет?

— Твое исчезновение с вечеринки. И возвращение со всеми этими людьми. Я никак не могла понять, откуда они взялись.

— Зато ты поняла, что они мне помогли заняться сексом с другой женщиной.

— Ага.

Она жалобно шмыгнула носом. Она же хорошая. Она совсем не сука. Она добрая, любящая, она готова на жертвы ради любимого человека… Кому-то с ней повезет.

— Прости.

— За что? Это ж я наделала ошибок.

— Думаю, я наделал ошибок больше. И они, кстати, ни с чем не сравнятся. Вообще ни с чем. А с тобой мне было очень хорошо.

— Как ты сегодня?

Я еще не задавал себе этого вопроса. Я проснулся с похмелья, потом зазвонил телефон, и с того времени жизнь пошла дальше. За все то утро я ни разу не задумался о самоубийстве.

— Нормально. Я не собираюсь лезть на крышу прямо сейчас, если ты об этом.

— Ты поговоришь со мной, прежде чем соберешься?

— Обо всем этом?

— Да. Обо всем этом.

— Не знаю. Сомневаюсь, что разговоры тут могут помочь.

— Да знаю я, что разговоры не помогут. Просто не хочу узнать об этом из газет.

— Ты заслуживаешь лучшего, Пенни. Лучшего человека, чем я.

— Мне не нужно лучшего.

— То есть с изначальной постановкой вопроса ты согласна.

— Я достаточно себя уважаю и предполагаю, что мог бы найтись мужчина, который скорее захотел бы провести со мной новогоднюю ночь, чем покончить с собой.

— Так, может, стоит попытаться найти его?

— А какое тебе-то до этого дело?

— Да… Сейчас это не самый… не самый важный для меня вопрос.

— Однако. Честный ответ.

— Думаешь? Я бы сказал, самоочевидный.

— И что мне делать?

— Наверное, ничего.

— Ты мне еще позвонишь?

— Да, конечно.

Это я еще мог пообещать.

Все — за исключением Криса Крайтона, естественно, — знают, где я живу. У всех есть мой домашний телефон и адрес электронной почты. Выйдя из тюрьмы, я стал раздавать свои координаты всем, кто проявлял ко мне малейший интерес, — мне нужна была работа. Никто из этих козлов так, конечно, и не проявился, но зато теперь они все столпились у моих дверей. Под всеми я подразумеваю трех-четырех наемных писак сомнительного вида — в основном молодежь, мальчики и девочки с одутловатыми физиономиями, которые обычно пишут о школьных праздниках для местных газетенок, а теперь поверить не могут, как им повезло. Я протиснулся сквозь них, хотя спокойно мог обойти — четыре замерзших человека, которые попивают растворимый кофе из бумажных стаканчиков, вряд ли могут сойти за толпу обезумевших журналистов. Но нам всем понравилось. Я смог почувствовать собственную важность, а они смогли ощутить себя в самом центре событий. Я улыбнулся, сказал «доброе утро» и отпихнул одного из них своим дипломатом.

— Вы и вправду пытались покончить с собой? — спросила одна весьма непривлекательная особа в бежевом плаще.

Я махнул рукой, показывая, что нахожусь в отличной физической форме.

— Если так, то я устроил из этого целый спектакль, — улыбнулся я.