Ник Хорнби - Долгое падение

Пожалуй, мне приходило в голову, что мой поход на крышу Топперс-хаус может заинтересовать таблоиды. Я оказался на первых полосах, повалявшись пьяным на улице, черт возьми. Вряд ли кто станет спорить, что падение с крыши многоэтажки — это намного интереснее. Когда Джесс объяснила Чезу, где мы встретились, я еще подумал, хватит ли у Чеза мозгов заработать на этом, но, поскольку он показался мне совершенно безмозглым, я решил, что бояться такого — это паранойя. Если бы только знал, что Джесс сама по себе — информационный повод, я бы подготовился к такому повороту событий.

Сначала позвонил мой агент и зачитал мне статью — дома я только «Дейли телеграф» читаю.

— Здесь есть хоть слово правды? — спросил он.

— Честно?

— Да.

— Только между нами.

— Да-да.

— Я собирался спрыгнуть с крыши высотного дома.

— Господи!

Мой агент молод, щеголеват и зелен. Выйдя из тюрьмы, я обнаружил, что в агентстве произошла своеобразная реорганизация: Тео, подносивший кофе моему тогдашнему агенту, — это теперь единственный человек, который не дает оказаться мне в полном забвении. Именно Тео нашел мне работу на самом ужасном кабельном канале в мире. Он закончил университет, где изучал сравнительное религиоведение, а сейчас пишет стихи, и их даже издают. У меня есть подозрение, что он играет в сугубо мужской лиге — если вы понимаете, к чему я клоню, — хотя мне все равно. Если же взглянуть на него с профессиональной точки зрения, то без микроскопа точно ничего не разглядишь.

— Там я ее и встретил. Ее и еще двоих. Потом мы спустились. И вот я вновь в мире живых.

— Почему ты собирался спрыгнуть с крыши высотного дома?

— Да просто в голову взбрело.

— Я уверен, что должна быть какая-то причина.

— Причина была. — Это я пошутил. — Ты прочти мое досье. Ознакомься с событиями последнего времени.

— Мы, кажется, уже перевернули эту страницу.

Меня всегда умиляет его манера говорить обо мне во множественном числе. Я уже сто раз это слышал: «Мы вышли из тюрьмы, и теперь…», «У нас приключилась неприятность стой девочкой, но теперь…». Если бы я о чем и мог пожалеть, покончив с собой, то лишь о том, что не услышал бы слов Тео: «Мы свели счеты с жизнью, и теперь…» Или: «Нас похоронили, и теперь…»

— Мы ошибались.

Повисло задумчивое молчание.

— Господи… Что теперь?

— Ты здесь агент. Мне казалось, эта история даст тебе массу возможностей для дальнейшей работы.

— Мне надо немного подумать. Я перезвоню тебе. Кстати, отец Джесс пытался тебя найти. Он звонил сюда, но я сказал, что мы не разглашаем личную информацию. Я правильно сделал?

— Да, правильно. Но дай ему номер моего мобильного. Думаю, не обязательно от него скрываться.

— Если хочешь, позвони ему. Он оставил свой телефон.

— Давай, записываю.

Пока я разговаривал с Тео, моя бывшая жена и бывшая девушка оставили мне сообщения на автоответчике. Я не думал о них, когда Тео зачитывал мне статью; теперь меня подкосило. Я начинал понимать очень важную вещь: неудачная попытка самоубийства приносит столько же боли, сколько и удавшаяся, но вызывает намного больше злости, поскольку боль нельзя заглушить скорбью. Я слушал сообщения, слышал интонации и понимал: я по уши в дерьме.

Сначала я перезвонил Синди.

— Ты эгоист, козел и идиот! — возмутилась она.

— Ты знаешь только то, о чем написано в газетах.

— Похоже, ты единственный человек в мире, про которого газеты пишут чистую правду. Они пишут, что ты переспал с пятнадцатилетней девицей, и ты действительно переспал. Они пишут, что ты валялся пьяный на улице, и ты действительно валялся. Им ни к чему что-то придумывать.

На самом деле весьма точное наблюдение. Она была права: журналисты никогда не искажали фактов и не истолковывали их неверно. Пожалуй, в этом и было самое главное унижение последних лет. В газетах меня поливали грязью, но вся эта грязь была истинной правдой.

— Я так понимаю, — продолжила она, — ты опять все ловко устроил. Поднялся на крышу многоэтажки, намереваясь сброситься с нее. Но вместо этого спустился живой и невредимый, да еще и с какой-то девицей.

— Это если очень вкратце.

— А о дочерях ты подумал?

— Они знают?

— Пока нет. Но в школе им расскажут. Всегда рассказывают. Как мне им объяснить?

— Может, я им сам все объясню?

В ответ Синди гавкнула. Надо полагать, она хотела изобразить саркастический смешок.

— Ладно, говори что хочешь. Скажи, что папе было грустно, но потом он повеселел.