Синтаро Исихара - Соль жизни

Ребята стали спрашивать, что случилось, а Мурата показал пальцем за спину и сказал: «Бомба упала». Мы встали с земли — меньше чем в десяти метрах сзади от нас лежала огромная черная штуковина. Кто-то крикнул: «Неразорвавшаяся бомба!»

Бросившиеся к ней мальчишки остановились и стали пристально изучать «бомбу», которая несколько отличалась от того, что мы видели на картинках и фотографиях. Центр корпуса просвечивал, словно скелет, туда набилась земля. Осторожно ступая, мы подошли поближе и своим детским умишком все-таки догадались, что эта странная штуковина — пустой контейнер для листовок, часть которых еще кружилась в воздухе.

Поняв, что это вовсе не бомба, ребята стали потешаться над тем, как мы втроем грохнулись на землю. Мурата пытался оправдаться, говоря, что, если бы это действительно была бомба, никого бы из нас не осталось в живых, но никто не слушал его. Однако же я хорошо понял, что над нами пронеслась тень смерти.

Этот случай дал мне остро почувствовать, что такое война.

Ситуация на фронте все время ухудшалась. Я несколько раз попадал в переплет, и при этом каждый раз думал о смерти. Полагаю, что это было следствием того острейшего шока, который я получил на пшеничном поле.

Теперь с американских авианосцев стали часто наносить удары и но нашему городу. Одного моего сверстника ранило осколком в ногу неподалеку от его дома, и нoгy пришлось отнять. Хотя он и был моим сверстником, но все мы только что поступили в среднюю школу, так что, когда назвали его имя, лица его я не мог вспомнить. Но все равно я ощущал то, что произошло с его телом, как если бы это было со мной. А все оттого, что та штуковина упала всего в десяти метрах от меня. Я твердо усвоил, что попавший в ногу моего соученика осколок бомбы — это реальная логика войны.

Сразу же после того трагического случая с моим соучеником я попал почти в такую же ситуацию.

В тот день тоже раздался предупредительный сигнал воздушной тревоги. Мы спешно покинули школу и направились к станции. После первого сигнала прошло совсем немного времени, и тут раздался следующий сигнал, предупреждавший о том, что близится авианалет. За ним без всякой паузы позади нас на пшеничном поле, по которому мы шли, взорвалась бомба. Вдруг мы заметили вражеский самолет, который прежде видели только на фотографиях. Он шел на бреющем полете. Это был не Б-29, за полетом которого на большой высоте нам приходилось наблюдать лишь издалека, а похожий на гончую самолет палубной авиации, штурмовик.

Почти инстинктивно мы раздвинули колосья пшеницы и бросились на землю между грядками. В следующее мгновение за нами раздался взрыв. Самолет заметил нас слишком поздно и, сбросив осколочную бомбу на поле батата, пронесся над нашими головами. Страха я не ощущал. Как бы чувствуя, что в этом заключается мой долг, я заставил свое тело подняться в полный рост, чтобы запомнить врага, который только что хотел убить меня. На брюхе стремительно взмывшего ввысь самолета я увидел какое-то яркое изображение.

Память об этом жива до сих пор. Для меня, жившего в изолированной от всего мира воюющей стране, это изображение было символом какой-то другой культуры. В вираже набравшего высоту самолета чувствовалась злоба существа, которое упустило добычу. Может быть, он сейчас снова нападет на нас. И тогда спастись нам будет еще труднее. У нас не было времени для размышлений. Мы разом бросились к сосновому лесу, до которого было метров триста. Когда нам осталось добежать метров пятьдесят, за нами неожиданно снова раздался гул мотора. Наверное, мы были как во сне, и на этот раз услышали гул слишком поздно. Теперь мы находились не среди высоких колосьев пшеницы, а на почти плоском поле батата. Мы бросились между грядками, высота которых составляла менее двадцати сантиметров, и сжались там, в ужасе ожидая осколки, готовые поразить наши тела.

Но самолет пролетел мимо, а его пулемет почему-то молчал.

Когда я понял, что спасся, то, чтобы еще раз убедиться в этом, нерешительно поднял голову и проводил глазами только что пронесшийся надо мною самолет. В отличие от того вражеского самолета этот был тускло-коричневый истребитель. Едва не коснувшись вершин сосен, он совершил разворот. На его коричневых крыльях и корпусе красовалось красное солнце, окаймленное белым.

Вряд ли я позабуду те чувства, которые охватили меня в ту минуту. Я почувствовал какой-то мощный прилив любви — телесный восторг и готовность разрыдаться. Тогда я впервые понял, в каких отношениях находимся мы и наш враг, с которым мы сражаемся, не щадя жизни. Думаю, в этот момент я понял, что всецело принадлежу своему государству.