Синтаро Исихара - Соль жизни

Не знаю уж, как это удалось водителю, но только лоб и голова у него были перебинтованы. Полицейский прочел нам нравоучение, слупил по пятнадцать тысяч штрафа тогдашними деньгами и отпустил нас.

Странно, но у меня не осталось неприятного осадка. Конечно, я лишился пятнадцати тысяч, но это не так уж и много. В конце концов все случилось из-за «доброго» характера моего друга Сакаи.

Было у Сакаи и еще одно неприятное свойство. Когда кто-то рассказывал хоть что-нибудь необычное, он имел обыкновение демонстрировать, что не верит рассказчику, что было не очень-то вежливо. Когда Сакаи произносил: «Ну, дела!», то все окружающие понимали, что он смеется над рассказчиком, и это заставляло их самих усомниться в правдивости рассказа.

Однажды мы отправились на Хоккайдо пострелять оленей. Разделившись на две группы по три человека, мы отправились в горы. Другая тройка настреляла больше, чем мы думали. Когда мы встретились вновь и они стали рассказывать нам о своих трофеях, Сакаи, раздраженный тем, что от него отвернулась удача, все повторял и повторял свое привычное «Ну, дела!» Рассказчик — вот ведь совпадение! — тоже рассердился не на шутку, и дело дошло до того, что они наставили друг на друга ружья.

Конечно, в этом был весь Сакаи, который занимался тогда несколько сомнительным, хотя и популярным бизнесом, — торговал подержанными автомобилями.

Однажды мне довелось наблюдать, как Сакаи совершенно серьезно старался убедить своих собеседников в том, что его собственные россказни — чистая правда.

Не помню, что послужило непосредственным поводом для того разговора, происходившего в конечном пункте нашего путешествия, в охотничьем домике, но у меня запечатлелось в памяти, что наши партнеры по охоте — а все они были старше нас — решили показать молодым, к которым относились мы с Сакаи, кто есть кто, а потому специально затеяли разговор о том, кто что делал в войну. И тогда Сакаи с гордостью сказал, что он учился в летной школе.

В тот день во время тренировочных полетов на одноместном самолете один за другим разбились два человека. В это время Сакаи вместе с другими курсантами ожидал своей очереди на вылет. Они сели на грузовик и поехали к месту трагедии, чтобы забрать трупы. «Тот, второй, всегда спал рядом со мной. Когда самолет вошел в штопор, он понял, что ему конец, и выпрыгнул. Высота была метров 150–160, высота для парашюта критическая. Парашют не раскрылся. Сигнальной ракеты летчик выпустить не успел, врезался в землю — вот и все. Это был не труп, а какая-то каша. Я никакого особенного ужаса не испытывал, но кошмарно было уже само осознание того, во что вообще может превратиться человек».

В тот день на базе летной школы в качестве поощрения за отличную учебу должен был состояться вечер отдыха. Несмотря на трагическое происшествие, начальство решило не отменять его ради поощрения боевого духа воспитанников. После минуты молчания настало время для песен и танцев.

«Они хотели подбодрить нас, но веселья не получилось. Впервые погибли наши ровесники».

Намеченная программа кое-как шла своим чередом, перед следующим каким-то грандиозным номером был объявлен перерыв. Во время перерыва внезапно как-то сама собой воцарилась мертвая тишина, и без всякого приказа все вдруг двинулись от сцены к взлетной полосе. Над открытой сценой еще слегка вечерело, но над взлетной полосой уже сгустились настоящие сумерки. И тут в конце полосы в воздух беззвучно поднялись два огромных ярко-красных огненных шара. Зрелище было поистине величественным, шары оставляли позади себя длинные шлейфы. Курсанты следили за ними затаив дыхание. Когда шары растворились высоко в небе, раздался чей-то голос, все подняли руки к небесам.

Я не помню, чтобы Сакаи рассказывал, какие номера были представлены на концерте после этого. «Меня больше потрясла не дневная трагедия, не сгоревшие самолеты, а те два огромных огненных шара, которые беззвучно и величественно поднялись в небо».

После того как Сакаи закончил свое повествование, воцарилось молчание.

— Это было красиво? — спросил я.

— Красиво? Нет, скорее грандиозно. Мы глядели на шары — это было даже не потрясение, а какое-то онемение. Я тогда подумал: вот что это такое — смерть.

В этот момент перед моими глазами встала взлетно-посадочная полоса, к которой прикованы взгляды курсантов, устремленные в небо огромные огненные шары — последнее послание товарищам от погибших курсантов. Дошел до меня и смысл его слов о смерти…