Джонатан Троппер - Книга Джо

Его мать буркает что-то вместо приветствия и исчезает за кухонной дверью, а меня окутывает удушливой волной паровых овощей и карри. По выражению ее лица ясно, что мое вчерашнее богохульство будет не скоро забыто, а по моей улыбке до ушей и сладчайшему «здравствуйте» очевидно, что мне на это глубоко наплевать.

Уэйн предстает предо мной в постели, где он, облокотившись о кучу подушек, сосредоточенно курит огромнейший косяк. Уэйн выглядит бледным и ужасно осунувшимся, глаза глубоко провалились в глазницы, губы сильно потрескались. Он улыбается, и зубы его кажутся огромными неровными сталактитами на ввалившихся бесцветных деснах. Неужели он успел еще похудеть со вчерашнего вечера?

— Как я мог допустить, что ты столько выпил, — говорю я, встревоженный его мертвенной бледностью.

— А ты мне не начальник, — отвечает он с болезненной усмешкой, — а кроме того, на себя посмотри.

Я многозначительно смотрю на болтающуюся между его пальцами увесистую самокрутку.

— Это в медицинских целях, — говорит он. — Клянусь тебе.

Я подкатываю к кровати кожаное кресло от письменного стола и сажусь рядом с Уэйном.

— Не хочу показаться занудой, но не лучше ли тебе отправиться в больницу?

Он фыркает и закрывает глаза.

— Мне рекомендовали хоспис, — говорит он, — но я не хочу валяться в какой-то белой палате, накачанный болеутоляющим и антидепрессантами в ожидании своего конца. Как я вообще узнаю, что умер?

Я грустно киваю, только теперь осознав, как далеко зашло дело. Уэйн мыслит не годами и даже не месяцами. Речь идет о неделях, если не о днях. Ему стоило гигантских трудов одеться и прийти ко мне вчера вечером, а я, идиот, даже не понял, в каком он состоянии! Надо было немедленно везти его домой и укладывать в кровать. А я вместо этого повел его пьянствовать.

— Ты уже видел Карли? — спрашивает он.

— Почему ты все время об этом заговариваешь? — говорю я, хотя сам ждал, пока он спросит.

— Потому что это то, что имеет значение.

— Ну, не только же это.

Уэйн открывает глаза, делает короткую затяжку, выдыхает тонкую серую струйку дыма и слегка приподнимается на подушках.

— Тут, на пороге загробного мира, — провозглашает он с деланой серьезностью, — мне открылась некоторая мудрость, если можно так сказать. Способность видеть вещи с такой ясностью, с какой мне это никогда не удавалось. Видимо, это такой прощальный дар. Типа, на следующий уровень ты не проходишь, но вот тебе утешительный приз, и спасибо за участие.

Он делает паузу и грустно улыбается своей шутке.

— Видимо, когда мой мозг свободен от обычных забот о здоровье, благополучии и светлом будущем, он может наконец проникнуться истинным смыслом вещей. Другими словами, — при этом он бросает на меня острый взгляд, — подумать о том, что на самом деле имеет значение.

— И что же на самом деле имеет значение? — спрашиваю я, и дым от его второсортной травы пробирает меня так, что колет в горле.

Он улыбается и, не отвечая, смотрит в окно. Солнце низко висит над крышами в лиловом небе, и дневной свет быстро растворяется в светло-розовых вечерних тонах.

— Помнишь тот день, когда мы прогуляли уроки и поехали на электричке в город: ты, я и Карли? — говорит он.

Я киваю:

— Конечно. Мы пошли в зоопарк в Центральном парке, а потом в кино.

— На «Назад в будущее», — говорит Уэйн, вспоминая с закрытыми глазами. — Кроме нас, в зале никого не было.

Внезапно я отчетливо вижу, как посреди сеанса Карли проходится колесом между рядами пустого кинозала, а потом вприпрыжку бежит обратно с сияющим от возбуждения лицом, а мы с Уэйном аплодируем. Я забыл этот случай, и теперь, когда я его вспомнил, к горлу подкатил комок.

— Мы потом купили куриных ножек в «Кентаки Фрайд Чикен», — говорю я. — Целую гору в поезд притащили и всю дорогу объедались.

Уэйн кивает с улыбкой.

— В это время с Сэмми творилась вся эта фигня, — говорит он. — Я все отказывался признать, что я гей. У меня тогда был тяжелый год. Я был напуган и растерян, носил в себе эту тайну, которой ни с кем не мог поделиться. Но в тот день нам всем было так здорово, лучше, чем если бы это был выходной.

Он отворачивается от окна и смотрит на меня.

— Мы так много смеялись в тот день, все трое. Это мне больше всего запомнилось. На один день я совершенно позабыл о своей тайне и просто радовался жизни, впервые за долгое-долгое время.

Я киваю, и на глаза у меня наворачиваются слезы. Сидя возле Уэйна, я вдруг отчетливо вспоминаю весь тот день, ощущение от него, — и чувствую себя тогдашним. Морозный осенний воздух, гул Манхэттена, замечательное чувство таинственности — от того, что мы там, где быть не должны, — и покрасневшие от холода в зоопарке щеки Карли.