Бапси Сидхва - Огнепоклонники

Джербану целиком отдавалась сладким воспоминаниям:

— Столько зелени, весь холм зарос манговыми деревьями, эвкалиптами и гуль-мохуром. Просто рай! Самое подходящее место для башни — возвышается там над деревьями, как преддверие небес. А какие стервятники — на каждом дереве сидят, как ангелы, толстые, красивые!

Несчастный Фредди! Сколько бы он ни старался, не в силах был он вообразить стервятников ангелами. Он считал, что теща переходит все границы, особенно за столом, когда от ее сравнений еда оставляла вкус пепла во рту.

С другой стороны, как он мог встать из-за стола и хлопнуть дверью — ведь речь шла о покойном тесте! Путли благоговела перед памятью отца, и Фредди понимал, насколько рискованно проявить к нему неуважение.

— …и напоследок совершил он доброе дело, — продолжала теща, — как и подобает настоящему парсу, который обязан насытить хищных птиц своими бренными останками. Птиц, впрочем, можно и надуть, но бога не надуешь. Как говаривал мой дорогой муж, наша вера зиждется на добрых делах!

Однажды за ужином после тушеной рыбы, пока Путли ходила на кухню за следующим блюдом, Фредди поспешил выступить с заранее приготовленной маленькой речью. С почтительной печалью, не уступавшей тещиной, он задумчиво сказал:

— Я хорошо помню, как умер ваш дорогой муж. Ровно через месяц у меня умерла тетя с материнской стороны, и я приехал в Санджан хоронить ее. Стервятники тогда до того разъелись, что еле летали. Один смотритель мне сказал, что спустя целый месяц после похорон правая нога вашего почтенного мужа все еще торчала в небо — так и не расклевали ее птицы. Что делать, даже стервятники не могут есть без передышки!

Джербану, которая уже наелась рыбы и не очень-то хотела тушеных овощей, вышла из комнаты, хлюпая носом.

— А где мама? — спросила Путли, вернувшаяся с блюдом овощной окры.

— Она, видно, не любит окру, — смиренно ответил Фредди.

Путли без труда догадалась, что дело не в окре. Подав сладкое и убрав со стола после ужина, она попробовала было провести расследование.

Фредди умылся, переоделся в пижаму и спокойно дожидался жену. Скандала он не боялся, потому что знал: время от времени Путли дает ему возможность выпустить пар.

И к Джербану нет-нет да и возвращалась былая воинственность. Фредди и Путли она старалась не задевать, срывая зло или на мальчишке-слуге, или на поденщице, которая приходила по утрам и вечерам чистить нехитро устроенную уборную.

Близилась осень. Жара спала, и Лахор опять заулыбался. Солнце еще жгло, но в домах уже было приятно. Однако эта октябрьская суббота выдалась жаркой. Часам к пяти духота сделалась непереносимой, и Джербану решила позвать слугу, чтобы тот покачал над ней панку, пока она отдыхает. Панка представляла собой легкую деревянную раму такой же длины, что и кровать. Рама прикреплена к потолку, на нее туго натянуто полотно, от рамы идут шнурки, потягивая за которые приводят панку в движение. Мальчишка-слуга усаживался на корточки у стены, тянул за шнурок, панка мерно качалась вверх-вниз, вверх-вниз, разгоняя духоту, пока Джербану не засыпала. Тогда за своей однообразной работой задремывал и мальчишка.

Джербану прошлепала за ним на кухню и застукала мальчишку за курением. В кухне клубился едкий табачный дым.

Джербану схватила мальчишку за уши, те самые, которые она надрала ему за то, что таскал сладости два года назад.

— Путли! — завопила Джербану.

Примчавшаяся Путли засвидетельствовала преступление. Из лавки был вызван Фредди.

Он был возмущен до глубины души. Табак в доме, где постоянно жгут сандал и благовония!

Зороастрийцы поклоняются огню, избранному пророком служить зримым символом веры. Любой огонь — всегда искра Высокого Огня, одушевляющего все живое. Огонь — первопричина вечного света — воплощает в себе не только всю вселенную, но и дух, движущий ею. Нет святотатства страшнее, чем осквернение огня, и ничто не оскверняет огонь больше, чем слюна, плевок, — а что такое курение, как не плевок в огонь? В зороастрийских домах свечи гасят молитвенным прикосновением двух пальцев, в очагах всегда поддерживается огонь: ночами его бережно сохраняют в золе, а по утрам ярко разжигают. Дуть на огонь — грех. Хранители храмового огня приближаются к нему, лишь закрыв повязкой нос и рот, чтоб не осквернить священный Аташ-огонь ни единой капелькой слюны.

Чудовищность злодеяния потрясла всех членов семьи, и каждый — в очередь — отлупил мальчишку. Потом, чтобы успокоиться, Фаредун предложил семье прокатиться в нарядно расписанной тонге, давно заменившей буйволиную упряжку.