Бапси Сидхва - Огнепоклонники

Джербану бродила по своим былым владениям кислая, вялая и понурая, как низложенная королева. Фредди удалось по крайней мере запугать ее. Она нервно оглядывалась и вздрагивала, будто боялась, что ее в любую минуту может ужалить пчела. Тугую головную повязку она теперь не снимала, даже ложась вздремнуть после обеда. Тщательно стянутые узлом на затылке волосы были, не хуже чем в стальной сейф, упрятаны под чистый платок. Чтобы уберечься от сглаза, Джербану подводила веки и рисовала сажей кружочки на висках.

— Мама, — говорила Путли, которая всегда подводила веки детям, — в твоем-то возрасте кто тебя сглазит?

— Много ты знаешь! — огрызалась Джербану и, не глядя на Фредди, вручала дочери мясную жилку, обмакнутую в толченую куркуму, и требовала: — Отведи злые силы!

Путли послушно семь раз обводила кусочек вокруг материнской головы и выбрасывала за окно воронам.

На успех задуманного предприятия Фредди больше не рассчитывал. Может; и к лучшему, часто думал он, с замиранием сердца представляя себе, что могло бы быть, если б ему удалось отхватить прядку.

Теща выработала особую манеру держаться в отношении Фредди. Стоило ему появиться, как Джербану вперяла в него трагический взгляд, в котором смешивались упрек, подозрительность и нежелание простить. Когда Фредди входил в комнату, теща сразу выплывала из нее. За обедом она отсаживалась как можно дальше, брезгливо подбирая подол и морща нос, будто попала в окружение заразных больных.

— От меня что, дохлой крысой воняет?

— Да ты что! — изумилась Путли, принюхиваясь к запаху туалетного мыла, исходившему от мужа.

— А чего старуха морщится каждый раз, как увидит меня?

— Оставь ты ее, — вздохнула бедная маленькая Путли, думая о том, кончится ли когда-нибудь свара в семье.

Понемногу Фредди привык говорить о Джербану «старуха», понемногу и Путли привыкла к тому, что он так зовет ее мать, потому что сама Джербану, не сломленная низвержением с трона, ловко перестроилась и буквально в несколько месяцев превратилась в классическую «богобоязненную старушку».

Переход в новое обличье как нельзя лучше соответствовал ленивости Джербану. Вот она, вся перед вами: наивная, слабая, не способная понять новое в мире. Какой она стала беспомощной, какой хрупкой! Малейшее усилие изнуряло ее. Она больше ничего не могла делать ни для себя, ни для других. Неожиданно выяснилось, что стоит ей выкупать ребенка, как у нее просто разламывается спина. Как только входила в чадную кухню, у нее кружилась голова. Начинала прибирать в комнате или в шкафу — тут же сердцебиение. Ее сил хватало только на то, чтобы покормить малыша с ложечки или налущить гороху.

Конечно, она могла начать носиться вверх и вниз по лестнице, переставлять тяжелую мебель, двигая шкафы, если ей это взбредало в голову. Когда кто-то удивлялся столь бурной деятельности или восхищался энергией Джербану, она со вздохом говорила, что придется потом за все расплачиваться — ей ведь уже под шестьдесят, но она всю жизнь работала как ломовая лошадь, и не так-то легко привыкать к мысли, что уже состарилась и мало что может.

Шестьдесят Джербану должно было исполниться так же скоро, как всякой другой сорокапятилетней женщине. Но в Индостане не считают, сколько кому лет. Человек считает себя молодым или старым в зависимости от желания, здоровья и обстоятельств. У нас есть и величественные бабушки , лет тридцати от роду, и полные сил молодые папаши , которым под семьдесят. Раз объявила Джербану, что ей шестьдесят, значит, шестьдесят. Джербану больше не могла самостоятельно выкупаться — по утрам приходила служанка купать ее. Служанка обливала из кувшина плотное тело, подавала выскользнувшее мыло и мылила Джербану там, куда та не могла достать. Потом вытирала ее, обсыпала душистым тальком и за руку подводила к кровати. Прибрав после мытья, служанка садилась на корточки перед кроватью и разминала толстые короткие ноги Джербану. Большую часть времени Джербану просиживала на кровати — задумчивая, философствующая курица на насесте.

Жить старухой было во многих отношениях славно: Джербану становилась все религиозней. Она вдруг припомнила годовщины смерти многочисленных родственников и стала заказывать дорогие моления за отлетевшую душу каждого. Она молилась пять раз в день и, следуя примеру храмовых жрецов, после каждой молитвы жгла сандаловое дерево в кухонной плите. По утрам и вечерам она благочестиво носила из комнаты в комнату семейную курильницу, в которой густо дымился сандал и священные благовония. Фредди полагал, что все это семье на пользу, хотя не забывал, что семейная польза ощутимо бьет его по карману.