Хуан Марсе - Двуликий любовник

1

Невеселые будни, наступившие вслед за спектаклем в «Кафе-де-ля-Опера», усилили тоску и беспокойство Мареса, и он сотни раз проклинал себя за малодушие, за глупые слезы, которые проливал перед Нормой и ее приятелями. Саквояж, парик и бакенбарды пришлось вернуть Серафину, и в течение всей той серой и ветре­ной недели Марес один или в обществе Кушота целы­ми днями играл на площади Реаль и на улице Порталь-дель-Анжел, то и дело скрываясь от дождя в переходе на станции метро «Каталуниа». Выручка его в этот пе­риод составляла около двух-трех тысяч песет, намного меньше обычного, но с наступлением теплых дней де­ло пойдет лучше.

По вечерам, вернувшись домой, он ложился рано, но уснуть не мог. Он вставал, наливал себе рюмку и, включив радио, слушал музыку. Стоя глубокой ночью возле окна, Марес задумчиво смотрел на две тонкие па­раллельные полоски шоссе и неоновую рекламу TV3, посылающую в бездонное небо навстречу звездному свету свое искусственное обманчивое мерцание. Весь мир, даже его убежище на улице Вальден казались ему коварной ловушкой. «Чертова плитка, которая падает в ночной мрак, — говорил он себе, — это осколки моего мозга, эти сети, натянутые там, внизу, так и ждут моего падения...» Мысли о Норме и о том, как завладеть ею, были полны отчаянной, мрачной решимости.

Как-то в субботу, одолеваемый неосознанным жела­нием, а может просто от скуки, он надел коричневый полосатый костюм, розовую рубашку и, глядя в зеркало, вновь заменил свое лицо рожей Хуана Фанеки: бакен­барды, черная повязка на одном глазу, другой — смею­щийся и зеленый да кучерявый парик, — вышел на Га­лерею Восторга и, лукаво улыбаясь краешком рта, по­звонил в дверь вдовы Гризельды.

— Привет, Гризи. — Он игриво ущипнул ее за под­бородок.

Она только что вернулась с работы, из своего кино­театра, и как раз кипятила воду, чтобы выпить чаю с лимоном: ее сильно продуло и теперь познабливало.

— Только не целуй меня, дорогой, — поспешно пре­дупредила она, едва он подался вперед, — я могу тебя заразить.

Она по-прежнему сидела на строгой диете и похва­сталась, что сбросила уже больше трех кило. Сеньора Гризельда налила чай, и они принялись неторопливо беседовать о непостижимых судьбах некоторых оди­ноких людей и о медленном, загадочном и необрати­мом разрушении их дома на улице Вальден — символе мечты и свободы, рассыпающемся в прах. Внезапно ему захотелось поговорить с ней о Жуане Маресе, жильце из квартиры «Б» на ее этаже. Он рассказал, что они дружили в детстве и теперь, мол, ему невыносимо видеть, какую жизнь он ведет, ведь раньше Марес был тонким и образованным человеком, правда невезучим и не от мира сего... Внезапно Марес ощутил, что, отме­жевавшись на словах от уличного музыканта и его страданий, он воспрял духом. Он спросил о Маресе се­ньору Гризельду, но та брезгливо поморщила носик:

— Не очень он мне по душе, дорогой. Честно гово­ря, я его просто не выношу, — добавила она неохот­но. — И не потому, что он уличный музыкант и ходит в лохмотьях... Просто он пьяница и свинья, и у него нет ни капли достоинства. И не нравится мне, как он на ме­ня смотрит.

— Ты права, Гризи. Бедняга катится вниз, увязает на самом дне жизни, а все потому, что его бросила жена.

— Да что ты говоришь? Несчастный! — вздохнула вдова. — И все же знаешь, он какой-то циничный. По­смотри на него, как он одет! Можно подумать, что он спит на улице. А известно тебе, сколько он зарабатыва­ет в день с этим аккордеоном? Очень даже неплохо, я-то знаю. Один приятель покойного мужа тоже вот так зарабатывал, с саксофоном. И на те монетки, кото­рые ему бросали, в один прекрасный день открыл вин­ный магазинчик в районе Сантс...

— Наш-то дуралей, — произнес он задумчиво, — це­лыми днями вкалывает. Не знает, куда девать свою жизнь.

— Ну, если не знает... Ладно, раз он твой друг, буду теперь смотреть на него другими глазами. — Сеньора Гризельда добродушно улыбнулась, и ее проворная ру­ка, полненькая и розовая, взялась за ручку чайника. — Может, еще чайку, душа моя? Как там твои анкеты?

— Я больше не работаю на Женералитат, — ожи­вившись, ответил он, шепелявя на андалусский манер. — Я теперь продаю венецианские жалюзи. Мне ве­зет, Гризи.

Маска уже начинала тяготить Мареса. Чувствуя, что кто-то словно дергал его за невидимые нити, как мари­онетку, а он лишь безвольно подчинялся, он в какой-то момент сделал робкую попытку раскрыть свою игру. Но вдова была с ним так заботлива, внимательна и нежна, что ему вдруг стало жалко всех троих: ее, Фанеку и себя самого. Он простился и ушел.