Хуан Марсе - Двуликий любовник

— Сколько же лет ты его не видела, Норма? — спро­сила Мирея, продолжая прерванную беседу.

— Восемь или десять, не помню точно...

— А правда, что он играл в любительских спектак­лях где-то в Грасии? — вмешался Тассис.

— Вот уж действительно артист, — перебила Джор­джина. — Кстати, помнишь, что ты мне рассказыва­ла? — Она засмеялась. — Как он поцеловал тебя в пер­вый раз, в театре...

— Это было не в театре, — ответила Норма, — это было в парке Поэль. У нас уже начался роман. Мы гово­рили тогда о патриотизме нашей семьи, о том, как она сумела воспитать во мне любовь ко всему каталонско­му, и тут он вдруг поцеловал меня в губы. Целовал он очень долго и, не отрывая губ от моего рта, продекла­мировал «Духовный гимн» Марагайля [13] Жоан Марагайль (1860—1911) — каталонский поэт. . Это еще что!

Он запросто мог прочесть целиком поэму Синто, пока целовал меня.

— Какая гадость! — воскликнула Мирея.

— Слюни и патриотическая поэзия, — усмехнулся Рибас, — Норме всегда нравился этот коктейль.

Курчавая голова чистильщика мягко и умиротво­ренно покачивалась перед коленями Нормы. Она за­думчиво смотрела на его пергаментные руки, усердно мелькавшие над ее туфлей. Глядя на этого чернявого одноглазого андалусийца на коленях возле ее ног, сломленного нищетой и тяжким трудом, она почувст­вовала неодолимое желание погладить его черные ку­дри. Голос Мирен привел ее в чувство:

— Когда Норма познакомилась с ним, он играл на скрипке в оркестре. Так ведь, Норма?

— Ничего подобного, — перебила Джорджина. — Он с детских лет работал в разных варьете, декламировал стихи Рафаэля-де-Леона [14] Рафаэль-де-Леон (1910—1982) — испанский поэт, автор по­пулярных песен. под музыку... Вообрази только.

— Он был нищим, — добавил Тотон.

Марес по-прежнему сидел на полу, втянув голову в плечи, так что казалось, будто шеи у него нет вовсе. Ему было совершенно безразлично то, что эти люди гово­рили о нем так, словно он давно уже умер.

Норма чувствовала, как щетка беспорядочно ерзает по ее туфле. Она снова завороженно поглядела на эту лохматую голову в черных завитках, которые мягко ка­сались ее колен, и машинально произнесла:

— Может быть, все-таки сменим тему?

Когда дверь открывалась, в заведение проникал гул Рамблы, по которой тянулась нескончаемая процессия масок и ряженых. Перед Лицео смуглая девушка с чер­ными косами, с наброшенным на плечи каталонским флагом и в цыганской юбке играла на скрипке, а ка­кой-то пьяный пританцовывал возле нее с бутылкой в руке.

Некоторое время Рибас наблюдал за неуклюжими и неуверенными движениями Мареса. Он толкнул Тотона локтем.

— Слушай, разве так чистят обувь? — спросил он вполголоса.

— Что ж ты хочешь, с одним-то глазом...

— Вторую ножку, сеньора, сделайте милость, — пробормотал чистильщик, не поднимая глаз.

Норма убрала с упора ногу и поставила другую, не в силах оторвать глаз от гордой головы, склоненной к коленям парижской проститутки. Она почувствовала, как сильные пальцы торопливо ощупывают ее лодыж­ку и подъем ноги, по ступне внезапно разлилось тепло и поднялось по внутренней стороне ноги к бедрам. По спине пробежали мурашки. Она рассеянно взглянула на зеленую туфлю, по которой только что скользила щетка, и увидела, что она такая же тусклая, как раньше. В этот момент стоявшая рядом Джорджина слегка кос­нулась ее рукой:

— Говорят, что если бы ты увидела его на улице, то не узнала бы.

— У меня нет ни малейшего желания его видеть.

— Что поделаешь, все мы изменились за эти годы.

— Наверняка он выглядит моложе. — Норма заду­малась и добавила: — С ним никогда не знаешь, каков он на самом деле.

— Я слышала, он превратился в нищего, в попро­шайку. Его видели где-то на ступеньках метро, с плака­том на груди, на котором написано, что он голодает и страшно одинок, что-то в этом роде.

— С тех пор как мы расстались, прошло много лет, и мне совершенно безразлично, что с ним теперь, — сказала Норма. — Хотя, по-правде говоря, если бы я знала, на каком углу он сидит со своим плакатом, я, мо­жет быть, и поглядела бы на него издалека...

— Я тоже кое-что слышал, — сказал Рибас. — Кажет­ся, он играет на флейте, зажав ее ногами, и при этом ложкой отстукивает по бутылке ритм.

Услышав эту подробность, Норма вздрогнула.

— Вечно ты говоришь гадости, Эудальд.

Рибас покорно махнул рукой и пояснил, обращаясь к Тассису и Тотону:

— Норма так и не потрудилась узнать, кто на самом деле этот бедный сиротка. Для нее так и осталось тай­ной, кем он был, откуда взялся, что ему надо. Вот уж, действительно, любовь слепа. — Он протянул руку и в шутку ущипнул Норму за подбородок. Она недовольно отпрянула. — Знала ли ты, например, что он сын поло­умной певички из варьете?