Д. Томас - Вкушая Павлову

Она повернулась ко мне, тронула мой поникший пенис, погладила его и поцеловала меня. Я снова затвердел и вошел в нее. Ее глаза экстатически закрылись, и я нисколько не сомневался в том, что она представляет на моем месте Филиппа. Мне было все равно.

На следующий день, в воскресенье, мы вдвоем отправились навестить мою матушку. Мама была в своем обычном диктаторском настроении и терроризировала мою бедную, милую, затюканную сестру Дольфи. Но Марта с обеими была само очарование. Когда около четырех часов мы вышли от них, я предложил не возвращаться домой так рано. Мы наняли экипаж и поехали за город. Сидя в деревенской таверне, мы с неприкрытым вожделением пожирали друг друга глазами. Со стороны такое поведение столь пожилой пары, как мы, должно было казаться непристойным и поразительным. На выходе она схватила меня за руку, затащила в темный уголок у дверей и поцеловала. Мы пошли, обнимая друг друга, как молодые любовники; впрочем, в молодости мы никогда не осмеливались так ходить. Мы смеялись и валяли дурака, я хватал ее за платье, стараясь задрать юбку, а она только делала вид, что пытается меня остановить.

— Похоть! Чистая похоть! — восклицала Марти.

Она сообщила мне, что Бауэры вместе с дочерью и зятем отправились в Грундльзее, где остановились в роскошном отеле. Хотели «побаловать» молодого человека, которого призвали в армию. Возвращение их ожидалось на следующий день. В качестве прощального подарка Филипп снял зал и нанял оркестр дня исполнения музыки зятя. Мы были приглашены.

Я не в восторге от любой музыки, что написана после Моцарта, но я чувствовал, что должен пойти ради Марты и принести извинения Филиппу за свою грубую выходку. Бауэры и их дочь Ида были само радушие. Моя «Дора», несмотря на то что в свое время так резко прекратила лечение у меня, всегда была со мной дружелюбна. Нас представили нервничающему мужу, и мы пожелали ему удачи и в концерте, и в исполнении патриотического долга. Марта и Филипп с совершенной естественностью ухитрились сесть рядом. Как я и предполагал, музыка была ужасной; я отключился от нее и чувствовал только прикосновение локтя Марты к моему и локтя Филиппа к ее — с другой стороны.

Мы прошли пешком короткое расстояние до элегантного дома Бауэров, расположенного в дорогом квартале на Хейзенбургштрассе. Я наслаждался тишиной, которую одна английская поэтесса назвала «более музыкальной, чем песня» {101} . Я держал Марту за руку. За ужином они с Филиппом опять ухитрились усесться рядом, и опять это вышло совершенно естественно. На жену он вообще не обращал внимания, а если уж ему приходилось с ней заговаривать, то отделывался двумя-тремя короткими фразами. Она в конечном итоге замкнулась в себе. Я ничуть не был удивлен, когда она заявила, что последняя ее поездка ей очень понравилась и что она опять хочет куда-нибудь съездить — вместе с сестрой. Бауэр ответил ей раздраженно:

— Ты можешь ехать куда угодно!

Его раздражение тоже можно понять. Фрау Бауэр такая чистюля — замучила всю семью. Во время своего краткого курса у меня Ида рассказывала, что мать на ночь запирает гостиные, чтобы не дай бог там лишняя пылинка не завелась. Тут уж не печалиться — радоваться будешь, когда такая женщина надумает уезжать.

Почувствовав ласковое прикосновение к моему колену, я тут же распалился. Но, сунув руку под стол, чтобы в ответ приласкать Марту, я обнаружил, что меня лижет овчарка Бауэра.

Мы болтали о всяких пустяках и избегали разговоров о войне, чтобы не травмировать мужа Иды. Доминировала тема бриджа. Филипп с некоторого времени обучал Иду, обещавшую стать настоящим асом. Марта сказала, что тоже хотела бы научиться (полная неожиданность для меня!); она спросила Иду: «Вы меня научите?» Мне показалось, что отец с дочерью переглянулись. Ида ответила, что с удовольствием научит, но сейчас уезжает с друзьями в Земмеринг и берет с собой сынишку: чтобы не так грустил, простившись с отцом.

Известие о мощном наступлении войск союзников на наши позиции на Ипре. Мы их вроде бы сдерживаем, но потери (читаю между строк) с обеих сторон большие. Тем не менее не могу толком думать ни о чем, кроме ситуации с Мартой. Она сообщила мне, что Филипп предложил учить ее бриджу. И тут же объявила, что идет к нему домой. А он почему не может сюда прийти? — спросил я. А почему это он должен приходить? — переходит в наступление она. Ведь это он оказывает мне любезность. Ее слова — сплошной обман, и она знала, что я это знаю. Кто еще там будет? — Прислуга будет. Почему это меня так волнует? Поинтересовался, как он вообще собирается ее учить бриджу, если их будет всего двое. С двумя болванами, — сказала она, схватила пальто и выскочила на улицу…