Д. Томас - Вкушая Павлову

Когда мы вернулись в Вену, Марта вся сияла и встретила меня с радостью. Поздно вечером она заявилась ко мне в кабинет во всеоружии: с бутылкой шампанского и двумя бокалами.

— Я подумала, что твое возвращение надо бы отметить, — сказала она, поцеловав меня в щеку и погладив по плечу.

Да (в ответ на мой неизбежный и взволнованный вопрос), она встречалась с Филиппом. Они все уладили. Инцидент исчерпан. Но она должна сделать маленькое признание. После того как я обвинил Филиппа в том, что он хочет с ней переспать, он вовсе не ушел «буквально через несколько минут», как она говорила. Она плакала, и этот нахал решил, что она расстроилась из-за того, что он сказал мне, будто не хочет ее. «Но я хочу, хочу!» — выпалил он. Хотеть-то он хотел, только вот не мог. И причиной тому была не одна лишь его импотенция, но и чувство чести. Дружба с нами обоими, долг по отношению к жене, которая с таким трудом оправлялась от рака.

— Он меня поцеловал, — сказала она. — Я ждала подходящего момента, чтобы тебе рассказать.

Ее слова испугали и возбудили меня.

— Это было необыкновенно приятно. Видишь ли, меня впервые после нашей женитьбы поцеловал кто-то другой. Но когда мы встретились на прошлой неделе, то все уладили. Мы согласились, что поцелуй был очень приятен нам обоим; вероятно, мы бы все же улеглись в постель, если бы не существовало тебя, Кете, Анны, Иды и всех прочих. Но вы существуете. Поэтому все должно быть открыто. Может быть, мы будем слегка флиртовать, но не более того.

Пока я переваривал все это, она застенчиво произнесла:

— Я тут написала парочку стихотворений. Мне бы хотелось, чтобы ты их прочитал. Они в нашей спальне.

Я потащился за ней наверх по лестнице. Минна и Анна уже легли и потушили свет. Вытащив несколько листков из ящика письменного стола, Марта вручила их мне и сказала:

— Это первые стихи, что я написала с тех пор, как ребенком жила у Паппенхеймов. Они заставляли меня писать, потому что принадлежали к роду Гейне. Ну, моим стихам до Гейне далеко. Так, ерунда.

Я прочел. Это были любовные стихи. Явно посвященные Филиппу. Она начала раздеваться. Я читал их, стараясь унять дрожь в пальцах и не смотреть на нее. В одном, сравнивая себя с карфагенской царицей Дидоной, она говорила, что вся ее жизнь была поиском любви — любви не выдуманной, а настоящей. Но вот ее возлюбленный Эней, сославшись на долг, уходит в открытое море. А как же быть с ее чувствами? Они что — не в счет?

— Хорошие стихи, — неуверенно сказал я.

Не поверив мне, она скорчила гримасу.

— Ты все еще ищешь любви? — обиженным голосом спросил я.

— Господи, ты же знаешь, художники всегда преувеличивают. Ничего я не ищу, нет. Конечно, нет.

Она пришла в мои объятия, и мы занялись любовью. В экстазе наслаждения она приоткрыла рот, обнажив зубы — то ли хищница, то ли жертва. Мы любили друг друга до рассвета. Я лил ей в вульву шампанское и пил его. Я чувствовал, как покидаю свое тело и душу и вливаюсь в ее. Больше не было ни Марти, ни Зиги. Я начал парить над нами обоими. И тут вспомнил о выразительном жесте Лу.

Потом мы тихо лежали друг подле друга, держась за руки, и разговаривали. Говорила в основном она. Ей хотелось страсти. В начале нашего брака она была слишком стыдлива; потом пошли дети. Она была неплохой hausfrau [13].

— Но в июне прошлого года Минна мне кое в чем призналась, и я почувствовала себя ужасно обделенной. Это было в день ее рождения. Ей исполнялось пятьдесят, и она пребывала в унынии. Она показала мне несколько писем от Флисса. Моя бедная Минна! Она хотела показать мне, что воистину познала страсть и самозабвенную любовь. И, наверно, хотела себе самой напомнить об этом. Я знаю — ты об этом знал, и не упрекаю за то, что ты хранил ее тайну; она сама должна была решить, рассказать мне или нет. Меня потрясло, что у Флисса были такие чувства. Мне он всегда казался таким чопорным. Слава богу, Зиги, твои письма ко мне были нежными, но ничего подобного ты мне никогда не писал.

— Если бы я так писал, ты бы меня послала подальше!

Она рассмеялась:

— Ты прав. Хотя, думаю, ты согласишься, мой дорогой, если я скажу, что ты не был самым страстным из мужчин! Так вот, я решила сама испытать, что же это такое. Не гадость всякая, а страсть, желание! Я купила новые платья, новую косметику; ты ничего не заметил. Филипп начал на меня странно поглядывать, подвергая испытанию мои нравственные устои. Ну, а остальное ты знаешь…

Она встала с кровати, чтобы воспользоваться ночным горшком, а затем продолжила тему страсти Флисса к Минне. Она не хотела, чтобы я думал, будто бы его вульгарность не вызвала у нее отвращение, она даже не представляла себе, как это Минна могла отвечать на такое. Она была благодарна мне за мою чуткость и деликатность; уж я, слава богу, никогда бы не попросил ее прислать прокладки со следами менструации или что-нибудь вроде этого. И в то же время эта потребность проникнуть в самые интимные тайники женщины задела ее, породила в ней какую-то боль, какое-то сильное желание.