Д. Томас - Вкушая Павлову

— Но он исключительно порядочен, — сказала она. — После того поцелуя он ничего такого себе не позволил; да и в тот раз ты сам вынудил его на этот поцелуй.

Но, бывало, она сердилась на меня и тогда отпускала тщательно продуманные замечания, исполненные едва ли не ветхозаветной возвышенности, отчего я вновь становился маленьким мальчиком из Фрайберга; ну, например: «Или ты перестанешь меня подозревать, или то, чего ты, судя по всему, больше всего боишься, непременно произойдет».

Однажды мы гуляли по саду, и я спросил, любит ли она его. После некоторого размышления она покачала головой и ответила:

— Конечно, я об этом думала, потому что мои чувства напоминают юношескую влюбленность. И пришла к выводу, что нет, не люблю. Он мне очень, очень нравится; он мой ближайший друг; он важен для меня, а я, хочется думать, — для него; и я считаю его очень, очень сексуально привлекательным.

Я сухо заметил:

— То, что ты говоришь, ужасно похоже на любовь, Марти.

— Да, но это не любовь. Если хочешь — зови это любовью, но у меня к нему только нежное чувство. Тут другой вопрос — с каких это пор ты, Зиги, заинтересовался любовью?

Вопрос был хороший. Я всегда чувствовал, что любовь — это нечто неизвестное, такое же загадочное, как сила притяжения.

У нее был сияющий, торжествующий вид, ее приоткрытые темно-красные губы вдыхали росистый утренний воздух. Губы она стала красить с тех пор, как у них завязались отношения. Поначалу я думал, что она хочет казаться более привлекательной для меня — это было в тот короткий период сексуального безумства. Теперь перед каждым уроком бриджа она часа два наряжалась и размалевывала физиономию. Прихорашивалась перед зеркалом, разрываясь между тщеславием и недовольством собой. Если мне было два года, то Марта тянула на шестнадцать — моложе Анны. Анна, все больше отдаляясь от нас, смотрела на мать с удивленным презрением и недоумением.

Анна была очень серьезна; не умела кокетничать и не хотела. Она заявила, что, увидев в больнице мою коллегу Елену Дейч в белом халате, решила стать врачом. И, может, даже психоаналитиком. И вот теперь она смотрит на нас так, словно хочет сказать: я могу попрактиковаться на вас двоих.

А еще я мучительно размышлял о той странной болезни, что поразила Марту. Я сожалел о снисходительном замечании, сорвавшемся у меня с языка в разговоре с женихом Софи Максом: «Мне с женой и в самом деле повезло. Больше всего я ей благодарен за ее многочисленные добродетели, за детей, которые вышли не хуже других, и за то, что она никогда с ума особо не сходила и не болела слишком часто». Два года спустя она и с ума свихнулась, и заболела серьезно. Такой болезнью, от которой похоть из нее так и прет, глаза сверкают, а лицо цветет, как розовый персик. Я безнадежно влюбился в собственную жену, а она в то время влюбилась в другого мужчину. Я глубоко унижен. В то же время меня раздирают сексуальные желания.

Она не спала со мной под тем предлогом, что я и без того провожу с ней слишком много времени днем. Счастье ее омрачало только то, что сыновья были далеко (и в опасности), а я рядом. Я чувствовал, что, будь ее сыновья дома, а я где-нибудь на русском фронте, ее счастье было бы полным. Она не могла дождаться часа, когда ей надо было отправляться к Филиппу. Она сказала мне, что ее квалификация стремительно улучшается и болваны выигрывают все реже и реже. Она произнесла это так, чтобы больнее меня задеть, с садистским блеском в глазах и ухмылкой на напомаженных губах. Потом снизошла и коснулась этими губами моей щеки — а я и за это был ей благодарен.

Одна радость — Кете Бауэр скоро возвращается из поездки!

Даже когда Марта была не с Бауэром, а отлучалась куда-нибудь по вполне невинному поводу, в ее отсутствие я все равно пребывал в трауре. Я разрывался между трауром и меланхолией, чувствуя, что, когда ее нет рядом, моя жизнь прекращается. Лишь когда она возвращалась (с этаким раздраженным видом: я, мол, так ничего и не сделал и только досаждаю ей своим присутствием), я переставал быть трупом.

Пытаясь взять себя в руки, я принял приглашение одного художественного общества выступить у них с лекцией о Леонардо. Филипп через Марту попросил разрешения присутствовать на лекции. Я был вынужден согласиться. Впрочем, согласился я охотно, поскольку знал, что в его присутствии она расцветет, как гардения.

— Должна тебя предупредить, — сказала она. — Поскольку ты будешь на трибуне или в окружении почитателей, может сложиться впечатление, что я пришла с Филиппом. Не истолкуй это превратно.