Д. Томас - Вкушая Павлову

Ты считаешь меня слабым? Тебе не нравится мой рассказ о гое, который однажды выругал меня за то, что я шел по тротуару, и сбил с моей головы меховую шапку. Ты сморщил такую гримасу, когда я сказал, что просто сошел на мостовую и поднял шапку! Но таков удел еврея, сынок; мы повинуемся тому, что завещано Господом. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я говорю.

Береги мать и сестер. Это само собой разумеется. А еще — не воспринимай жизнь слишком серьезно. Есть «время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать» {39} 39 Екклесиаст 3:4. . Мое время смеяться и танцевать уже прошло. Не так-то легко умирать в Бадене, вдали от всех вас. Мне хотелось бы попрощаться с внуками, мне хотелось бы увидеть, какими они выросли; но я стар; со всеми нами случается одно и то же. Истинно могу сказать, что на мне уже Дух Господень. Я примирился с Ним.

Кстати, бедняга Тильгнер {40} 40 В своем письме от 16 апреля 1895 г. Фрейд сообщает Флиссу, что у него был приступ страха перед смертью. Этот приступ был вызван тем, что Фрейд идентифицировал себя с известным скульптором Виктором Тильгнером, который умер этим утром за пять дней до своего предполагавшегося триумфа — открытия созданного им памятника Моцарту. . Я расстроился, когда узнал об этом.

Пока отец не напомнил мне о Тильгнере, я почти и не думал о нем. Тильгнер был превосходным скульптором, жил он в Вене и происходил из бедной семьи. Однако при этом на самый верх он так никогда и не поднялся. В год смерти папы, когда я только начал заниматься самоанализом, Тильгнер получил заказ на создание большого памятника Моцарту. Эта работа могла бы хоть и с опозданием (ему уже было за пятьдесят), но увенчать его карьеру. Памятник был готов, и ожидалось его торжественное открытие.

Случайно я встретил Тильгнера в кафе всего за несколько дней до церемонии. Я был потрясен его изможденным и мрачным видом.

— Виктор, рад тебя видеть! Но что с тобой такое, черт побери? — воскликнул я. — Ты ужасно выглядишь!

— Наверно, мне нужна твоя помощь, — ответил он. — Составь-ка мне компанию. Давай выпьем, я угощаю. Это какое-то умопомешательство, но я убежден, что не доживу до открытия памятника.

— Что за чушь! Ведь ты же в прекрасном здравии, да?

— Насколько мне известно — да. Но в пятьдесят два года… Кто может знать?

Я поспешил его разуверить; хотя пятьдесят два и вправду довольно опасный возраст. Он немного успокоился; за пирожными мы уже обсуждали придуманное им в последнюю минуту изображение для постамента: он хотел высечь там несколько тактов из «Дон Жуана», возвещающих появление Духа Командора. Он напел эту мрачную мелодию. А потом упомянул незаконченный «Реквием» Моцарта, и это снова вернуло его в прежнее состояние. Я сказал ему, что у его страхов есть вполне простые психологические объяснения. В преддверии триумфа и славы нас всех одолевают мрачные предчувствия. Прощаясь, я подмигнул ему и сказал, что скорей уж Моцарт сойдет со своего постамента, чем он окочурится. Он робко улыбнулся в ответ.

Позже я узнал, что в ту же ночь он играл в карты с друзьями (или, по другой версии, ему гадали на картах Таро). Наутро с ним случился сердечный приступ, вызванный закупоркой коронарного сосуда, и не прошло и суток, как он умер.

Потрясение и печаль, вызванные кончиной Тильгнера, были вскоре вытеснены известием о том, что умирает мой отец.

И вот теперь, через сорок три года, отец говорит со мной в Англии, в Хэмпстеде. Конечно, это иллюзия. Но утешительная. Его голос не изменился: все такой же уравновешенный, сдержанный, умиротворяющий, снисходительный. Мой отец, годящийся мне в деды.

Сегодня день его погребения. Я устроил ему простые и светские похороны. Даже не стал давать объявления в газете о его смерти. Мой парикмахер подстригает мне бороду и даже не догадывается, что я в трауре. По какому-то противоестественному совпадению, он, кромсая мою бороду, рассказывает мне антисемитский анекдот (сам он, разумеется, еврей). Умер Абрам Гольдштейн. Фрау Гольдштейн безутешна. Дочери говорят ей, что она должна дать сообщение о его смерти в газету. Она отправляется в редакцию и узнает, что объявление о смерти стоит шиллинг за слово. Она предлагает следующий текст: «Гольдштейн умер». Ей говорят, что объявление может состоять минимум из четырех слов. Тогда она после некоторого размышления добавляет: «Костюм продается».

Я усмехаюсь в ответ на ухмылку парикмахера в зеркале.

Не следовало мне подстригать бороду во время траура. {41} 41 По еврейским обычаям мужчины в течение семи дней после похорон исполняют обряд, называемый «шива». В это время родня покойного по мужской линии не должна бриться.