Д. Томас - Вкушая Павлову

— А что, мы, евреи, умнее аборигенов? — спросил Филипп в душном купе поезда, ползущего вдоль залитых водой полей.

— Да уж наверное! — ответил ему Эмануил.

Следующие два дня я провел в городской библиотеке Манчестера, читая подряд все, что удалось найти о «времени сновидений». И вышел оттуда с тайным ощущением, что Эмануил ошибся. Я удивлялся тому, как примитивный народ смог создать столь изощренное и изящно-поэтическое Weltanschauung [1] Мировоззрение (нем.). , как Сновидение? Я представлял себе, как исследую те жаркие, красные пустыни, как встречаю мифических богов и тварей Сновидения, вечно пребывающих в своем священном времени, отлученных от смерти. Таким образом, в моей памяти Манчестер остался не городом прекрасных парков и роскошных зданий, вроде Королевской биржи, суда и Четамской больницы и библиотеки, но городом Сновидения, где ночь за ночью я созерцал во сне события Сновидения и где в девятнадцать лет началось мое увлечение снами, принесшее плоды двадцать пять лет спустя.

При слове «Манчестер», мне, скорее всего, вспомнится змея Юлунги (кажется, так), пожирающая Двух Сестер. {31} 31 Ср.: «У юленгоров, живущих в Арнемленде, мифическими предками являются сестры Джункгова, приплывающие с севера по ими самими созданному морю. В лодке они привозят различные тотемы, которые развешивают для просушки на деревьях. Затем тотемы помещаются в рабочие сумки и во время странствий прячутся в различные места. Из тотемов появляются десять детей… Вновь достигнув моря на западе, прародительницы отправляются на острова, которые перед тем возникли из вшей, сброшенных ими с их тел. Спустя много времени после исчезновения Джункгова на западе появляются две другие сестры, родившиеся в тени за садящимся солнцем. Они завершают дело своих предшественниц, вводят брачные классы, устанавливают ритуал великой матери… Сестры обосновываются в определенном месте, строят хижину, собирают пищу. Одна из них рождает ребенка. Сестры пытаются варить ямс, улиток и другую пищу, но растения и животные выпрыгивают из костра, начинается дождь. Сестры пытаются танцами отогнать дождь и страшного змея-радугу, который приближается к ним и проглатывает сначала тотемных животных и растения („пищу“ сестер), а затем — обеих женщин и ребенка. Находясь в брюхе змея, сестры мучают его. Змей выплевывает сестер. При этом ребенок оживает от укуса муравьев. Сестры Ваувалук… представляют собой своеобразный вариант тех же матерей-прародительниц, воплощающих плодородие» (там же).

Этим летом один англичанин, кажется, его звали Уэбб, переплыл Ла-Манш. Мои единокровные братья радовались, как истинные патриоты. Англичане — великие спортсмены и пловцы. Байрон — Геллеспонт; Уэбб — Ла-Манш.

Мне понравились мои английские родственники. Эмануил и Мария помнили меня ребенком, родившимся «в сорочке». Их сын Йон превратился во вполне элегантного, утонченного молодого англичанина. Полина заметно нервничала при мне — возможно, помнила, как мы с Йоном отобрали у нее цветы на лугу во Фрайберге. Блума, английская жена Филиппа, была добрая душа, она ждала ребенка. Насколько могу судить, у нее был хороший оперный голос. Она огорчилась, узнав о том, что в Париже умер Бизе, его свел в могилу провал «Кармен», которую критики назвали непристойностью, порнографией и обвиняли в отсутствии мелодичности. «Кармен» — в отсутствии мелодичности!

А эта опера стала единственной (кроме опер Моцарта), которую я могу выслушать до конца с наслаждением.

Конечно, бой быков имеет что-то общее с сеансом психоанализа. Огромная мускульная энергия невроза, атакующая снова и снова. Постепенное ослабление ее с помощью пик, и потом — удар точно в цель.

Увы, бедняга Бизе!

Там же в, Манчестере, у меня была встреча с черной проституткой.

В отличие от богатого Манчестера, Париж, в котором я десять лет спустя провел несколько месяцев в качестве ученика огромного, похожего на быка, гладковыбритого Шарко, не произвел на меня особого впечатления.

Но как мне понравились египетские и ассирийские статуи в Лувре! Правда, я был слишком поглощен Мартой, чтобы в полную силу вдыхать романтику этого города. Повсюду мне мерещилась милая, чистая, ненадушенная и восхитительно провинциальная Марта. Я жил в доме ее семьи в Гамбурге, и целые шесть недель подвергался пытке близостью и недоступностью этой Пречистой Девы под обтягивающей юбкой. И сама она, и ее родители полагали, что я ужасно нерелигиозен; они понятия не имели о том, что я боготворю их дочь.