Д. Томас - Вкушая Павлову

Я сдерживаю крик и, чтобы хоть что-то сделать, вынимаю часы. Они остановились. Я прошу Сэма их завести, что он и делает.

— Значит, мои мать и отец не…

Он отрицательно качает головой:

— По всей видимости, нет… нет. Но в сорок лет мужчине уже не так надо.

— Да, я знаю. Но все же…

— У вас была служанка, примерно того же возраста, что и дед.

— Ай-ай!

Он кивает утвердительно:

— Изредка.

— Понятно, понятно… — Что же, это на многое проливает свет. — Значит, мы с тобой на самом деле братья, Сэм.

— Совершенно верно. Но я привык считать вас дядей, дядя Зиги.

— Ну, чего уж теперь…

— Да. Мой отец сказал, что вы не должны думать слишком плохо о своем отце, о Якобе. В той ужасной ситуации он сделал все, что было в его силах. Он любил сына и был сентиментален. Он видел, как тот сильно влюблен. Ему самому пришлось в свое время отказаться от настоящей любви и жениться по расчету. А овдовев, он женился на женщине, которая была доброй и внимательной к детям, а не на той, кого он страстно любил. И папа, и Филипп любили Ребекку, но она не была ни красивой, ни умной.

— Я помню ее глаза, — говорю я. — Они жгли, как огонь.

Я чувствую, как груз спадает с моих плеч. Якоб не был моим отцом.

— Потом ваша мать снова забеременела и родила вашего брата Юлия.

Я киваю. Слепой гнев. Вывалять бы его мордой в грязи.

— Он умер всего через несколько месяцев. Это стало поворотным пунктом. Папа и Амалия восприняли это как наказание свыше за совершенный ими ужасный грех и решили больше не спать друг с другом.

— Ты хочешь сказать, что они разлюбили друг друга? — язвительно говорю я.

— Да, возможно, так оно и было. Не знаю. Но после этого у деда и вашей матери наконец-то установились нормальные супружеские отношения.

— Значит, моя сестра Анна…

— Тетя Анна была их первенцем. Вы правы.

— Неудивительно, что я ее всегда недолюбливал.

Он достает из кармана жилетки золотые часы:

— Мне пора. У меня деловая встреча, и мне надо успеть на вечерний манчестерский поезд.

— Странно, но труднее всего мне принять то, что папа — Якоб — спал с моей нянькой, Моникой, — медленно говорю я. — Наверно, мне казалось, что она принадлежит только мне.

— Он был вынужден от нее избавиться, когда его брак вошел в нормальное русло. А она уже успела к нему привязаться. К несчастью. Папа рассказывал, что, когда дедушка отказал ей от дома, она закатила истерику. Угрожала рассказать моей матери о том, что между ними было. Поэтому пришлось прибегнуть к хитрости. Она стащила какую-то драгоценность, и ей пригрозили, сказав, что заявят в полицию, если она не уберется подобру-поздорову.

Мой карциноматозный рот растягивается в безмолвной, невеселой ухмылке.

— Дела между тем шли хуже некуда, и семья принялась колесить по всей Германии, пытаясь устроиться получше. И тут, вероятно, дед снова застукал их вдвоем в постели. После этого было решено, что семье лучше разъехаться.

— А я-то думал, что это был Филипп, — бормочу я. — Я слышал, как они шептались и плакали.

— Нет, это был мой отец. Впрочем, ваша мать была очень красивой. Я бы нисколько не удивился, узнав, что и дядя Филипп не устоял. А теперь и вы то же говорите… — Он принимается грызть ноготь на большом пальце. — И папа намекал на что-то в этом роде.

— И вот в конце концов мы осели в Вене.

— Да. И в первое время, кажется, вам приходилось нелегко.

— Ужасно. Мы жили в трущобах. Каждый год переезжали с места на место. У стен нашего дома ошивались проститутки! Я ничего не помню об этом времени!

Помню только, как мать энергично потирает ладони, показывает мне на грязь, которая сходит с них, и говорит, что все мы пришли из земли и в землю уйдем.

Мы сидим молча. Я сильно горблюсь.

— Простите меня, дядя Зиги, — говорит он, наклоняясь, и прикасается к моей руке.

— Почему семья моей матери нам не помогала?

— Почему не помогала? Помогала. Как вы думаете, кто платил за ваше образование?

Анна то ли моет, то ли обмывает меня, Люн забивается в угол подальше от невыносимого смрада, а я шепчу:

— Сэм.

— Сэм? Мой кузен? И что — Сэм?

Я хотел было поделиться с Анной тем, что узнал, но понимаю, что мне не хватит сил. Поэтому я лишь говорю:

— Он хороший. Хороший человек.

Озадаченная Анна бормочет:

— Да. Сэм мне нравится.

Она проводит губкой по моему телу. Это касание бесконечно мягко и нежно; но боль опять так сильна, что мне кажется, будто Анна скребет по моей коже бритвой. В ее глазах страх: она боится, что я попрошу у нее позволения умереть сегодня.