Евгения Кайдалова - Ребенок

Я оторвалась от коляски и опустилась за кухонный стол. Антон присел напротив, в позе его чувствовалось напряжение. Мы были точь-в-точь как два представителя враждующих государств за столом переговоров, не хватало только переводчиков за спиной. Обстановку мог бы смягчить горячий чай с печеньем, но у меня не возникало желания вносить в наш разговор какую-то теплую струю.

– Это мальчик? – спросил Антон.

Я усмехнулась. Мне показалось, что он задает совершенно идиотский вопрос. Какая разница, мальчик это, девочка или кто-нибудь еще? Важно то, что ребенок здоров и что у меня есть молоко, все остальное яйца выеденного не стоит! Но сейчас мне догадаются задать еще более идиотский вопрос об имени…

Я полезла за пазуху и достала свидетельство о рождении, с которым ходила в поликлинику.

– Вот, ознакомься.

Антон пробежал по листку глазами и озадаченно нахмурился.

– «Озерников Илья Антонович», – прочел он чуть ли не по складам и удивленно поднял на меня глаза.

– А что ты ожидал там увидеть? – злобно осведомилась я. – «Шариков Полиграф Полиграфович»?

– Я ничего не ожидал… непривычно просто – «Антонович»…

– Это тебя ни к чему не обязывает, тем более что в графе «Отец» – не совсем ты.

– Ты не думай, я не против! Я наоборот… рад.

Теперь уже я взглянула на него с удивлением. Он тоже поднял на меня глаза. Я честно поискала в его лице признаки радости, но увидела лишь прежнее тревожное напряжение и, не зная, что сказать, пожала плечами.

– Я зашел в твою прежнюю комнату, – сказал Антон, чуть помолчав, – просто так зашел, зачем, не знаю – я ведь думал, что ты уехала… В коридоре случайно встретил Серафиму – она дала мне этот адрес.

– Я не знала, что ты ее снимал.

– Даже не догадывалась?

Он спросил это с искренним удивлением. Я ощетинилась.

– Если бы я знала, я бы никогда…

– Да ладно тебе! – посоветовал Антон так беззлобно, что мои колючки опали сами собой. – Что в этом было плохого? Ты же хотела остаться в Москве?

– Да.

– Вот и осталась.

«Осталась»… Как и много месяцев назад, я ощутила горестную безнадежность, которая почти что сразу сменилась тихой яростью. Хоть он и пришел сейчас ко мне, он по-прежнему стоит на другом склоне горы. Я совершила авантюру и осталась в Москве, я проявила неосмотрительность и родила ребенка, а он так и наблюдает за мной, находясь на отдалении и не считая нас единым целым. Приступам слабости и позывам к любви больше не было места на наших переговорах!

Тут слово взял Илья. Он наконец-то вышел из спячки, закряхтел, и я с облегчением вскочила на ноги – задержка с кормлением вызвала в груди мучительный прилив молока.

Антон проводил нас взглядом в соседнюю комнату. Когда через полчаса мы вернулись, он не изменил позы, лишь пальцы его с силой барабанили по столу.

– Может быть, сходим погулять?

Я не стала возражать: разговаривать во время прогулки, уверенно держась за ручку детской коляски, будет гораздо легче. Ветер улегся, погода была нам на руку. Контролируя свой голос так, что тон все время оставался непринужденным, я излагала, что со мной произошло за последние полгода, и радовалась тому, что с самого начала взяла в разговоре верную ноту. Никаких жалоб, сетований, вздохов! Менее всего я должна была походить на терпящий бедствие корабль, которому Антон приходит на помощь (даже если в действительности так оно и есть). Будучи маркетологом, я прекрасно понимала, что любой факт, даже самый черный, можно представить в каком угодно цвете, и мысленно выбрала зеленый – хороший цвет, ни теплый, ни холодный, прямо посредине радуги, с какой стороны ни смотри. Свой трагический провал с декретными деньгами я обрисовала так: «На работе мне заплатили пособие, правда меньше, чем я думала, но все равно на жизнь хватает». Роддомовский кошмар стал следующей фразой: «Ну, потом меня отвезли в роддом, роды прошли нормально, правда, поначалу было маловато молока». Последующие месяцы страхов, мучительной неуверенности в себе и завалившего меня быта уложились в хорошую, гладкую формулировку: «С утра мы как раз были у врача – Илья в полном порядке и отлично прибавляет в весе».

Я чувствовала, что Антон ждет от меня причины, по которой я осталась в Москве, но внятно объяснить свой поступок даже самой себе не могла. Предупреждая его вопрос, я заявила, что не могу оставить такую прекрасную работу и рассчитываю вернуться на нее через несколько месяцев, а ребенка отдать в ясли или даже взять няню, если зарплата будет это позволять. Говорила я, безжалостно давя внутреннюю дрожь и решая не выходить из роли, пока меня не выведут оттуда насильно.