Евгения Кайдалова - Ребенок

Четыре ступени до входной двери, и те, что вели на первый этаж, мы преодолели одним рывком, после которого кончились мои силы. Первый пролет лестницы дался мне уже с огромным трудом, а на первых ступенях второго пролета я почувствовала, что дальнейший путь наверх будет равносилен восхождению на Эверест. Я села на ступени, подперев коляску спиной, и велела себе прийти в рабочее состояние как можно скорее. Но сонная темнота окутала меня мгновенно, как наброшенное на голову одеяло. В какой-то момент (время перестало существовать) из темноты ко мне долетел голос:

– Давай помогу!

Мне пришлось разлеплять глаза, но веки упорно не хотели подниматься – сон тянул меня к себе, на мягкое темное дно. Я смогла лишь выговорить спасибо предложившему помощь мужчине и, не просыпаясь, побрела вслед за ним. Я смутно думала о том, как хорошо быть большим и сильным и легко заносить коляску на второй этаж.

– Еще раз огромное спасибо! – пробормотала я со всей вежливостью, на которую была способна, и полезла в карман за ключами. Мужчина не уходил. Чего он ждет? Не заплатить же я ему должна за такую джентльменскую услугу!

Я вопросительно оглянулась на него, вставляя ключ в скважину, и сон разом отлетел – мне стало холодно.

– Привет! – пытаясь улыбнуться, выговорил Антон.

На секунду у меня возникло такое ощущение, будто рядом со мной на лестничной площадке оказался актер из любимого фильма, скажем, Ричард Гир или Майкл Дуглас, – шок и чувство полной нереальности происходящего. Словно красивая сказка вопреки всем правилам смешалась с уродливой реальностью. Антон – это то, чего уже нет и никогда не будет в моей жизни, но вот я вижу его воочию. Впору тихо оседать в обморок с тем, чтобы вернувшийся из небытия герой подхватил тебя на руки и со словами любви внес в опочивальню. Вот прикол! По губам у меня поползла кривая усмешка.

Для того чтобы открыть дверь, я отодвинула коляску в сторону, и сейчас она стояла между мной и Антоном. Он сделал шаг вперед. Я нервно вцепилась в край коляски, преодолевая разом накатившую на меня слабость. Я должна устоять! Я не поддамся мгновенному желанию выскочить из-за разделяющей нас преграды и рвануться к нему, в свое светлое прошлое, назад – к вершинам, упасть головой к нему на грудь, вновь обрести тепло среди зимы, задышать его запахом, прижавшись лицом к колючему свитеру, и счастливо заплакать оттого, что страшный сон кончился и мы опять стоим вместе посреди нетронутой снежной чистоты под заливающим весь мир горным солнцем.

Я дрожала. Когда-то я считала этого человека частью себя самой, но оказалось, что моя вторая половинка способна на вполне самостоятельное существование. И видимо, весьма неплохое! После нашего разрыва подранком оказалась я, а Антон напоминал человека, пересидевшего Вторую мировую войну на швейцарском горнолыжном курорте. Его вполне можно было назначать международным эталоном здоровья: плечи широко развернуты, глаза блестят, а румянец – так просто рябина на снегу! Что общего у этого кинематографического красавца со мной, разорванной ребенком и грубо заштопанной врачами? Нет, ребята, кина не будет!

Я молча распахнула дверь и протолкала коляску на кухню. Через пару минут в прихожей раздались нерешительные шаги. Никак на них не реагируя, я разворачивала ватное одеяло, в которое был завернут ребенок.

Я надеялась, что обстоятельства не позволят мне поговорить с Антоном, по крайней мере заставят отложить разговор. Сейчас начнется кормление, потом – все остальные процедуры… Но намаявшийся в поликлинике Илья беспробудно спал. Я растерянно стискивала край его одеяла, а шаги между тем замерли прямо за моей спиной. Я напряглась: вновь это дикое неподконтрольное желание наконец-то расслабиться, откинуться назад, упасть в его руки, доверить свою жизнь его рукам. Что он сделает, если я позволю себе стать слабой? Молча прижмет меня к себе так, что хрустнут кости, отнесет на кровать, запрет дверь, задернет шторы… Все будет так, как первый раз в горах, потом я благодарно обниму его и вновь почувствую, что жива. Ведь жизнь начинается тогда, когда в нее приходит любовь, все остальное – существование. Как же я хочу жить и как устала существовать!

Антон ничего не предпринимал, и мне удалось совладать со своим порывом. Сделай он в этот момент первый шаг – и я бы сдалась, но он стоял не шевелясь, скованный… чем? Робостью, виной? Или же (я и сама оцепенела от этой догадки) у него и в мыслях не было меня обнимать? Почему бы и нет – я вспомнила, как он приходил ко мне в общагу в последний раз, когда предлагал зарегистрироваться. Люди не ходят в загс с беременными девушками по зову сердца, их ведут туда под конвоем долг и порядочность. Вот и сейчас: он случайно узнал о том, что я осталась в Москве, и не может не проявить участия. Вежливого участия в делах своей давней знакомой.