Евгения Кайдалова - Ребенок

…Я не должна работать с компьютером, и вообще следует исключить все вредные воздействия на организм. Расскажите мне, как это сделать, если в работе с компьютером и заключается часть моей работы? И даже если я объявлю забастовку, маркетолог Юра, сидящий напротив меня, не отключит свою машину, а излучение от задней части ПК не хуже, чем от экрана. Кстати, о вредных воздействиях вообще: мне не следует дышать московским воздухом? Или ездить в транспорте? Как при этом я должна добираться до работы – пешком через весь город и с аквалангом за плечами? В итоге мой образ жизни не меняется никак, а новое знание не дает мне ничего, кроме чувства совершаемого преступления.

Помимо властных «не», существовали еще и суровые «должна», за которыми стоял целый заградотряд последствий, наступающих при их неисполнении.

…Я должна регулярно сдавать ряд каких-то анализов, иначе врач не сможет вовремя отследить патологии в состоянии плода. При этом я и понятия не имею, откуда должен взяться врач, которого я осчастливлю своими кровью и мочой. Посему я просто живу с сознанием того, что из-за меня ребенок может как-то не так развиться.

…Я должна выпивать пакет молока в день и приставить к каждому зубу личного дантиста, иначе мне грозит нехватка кальция, а ребенку – инфекция от кариозной дырки. Это вполне разумно, если учесть, что меня тошнит за километр от молочной палатки. Кариеса я у себя не ощущаю, но как обидно сознавать, что мой зуб может оказаться для кого-то ядовитым! Я и не предполагала, что по отношению к ребенку я – сущая змея.

…Я должна быть спокойной, радостной и умиротворенной, во мне должно быть по уши положительных эмоций. Иначе ребенку навредят какие-то там гормоны стресса. А я не могу быть спокойной, радостной и умиротворенной! Не могу, и все! И пока я лежу, подвывая в подушку, ребенку по полной программе вредят гормоны стресса, а я не собираюсь успокаиваться, зная, что на мне как на матери и так давно поставлен крест.

Именно к такому выводу я пришла к концу апреля, злобно скомкав и швырнув в угол последнюю купленную мной брошюрку о беременности. Я привыкла верить книгам, я как никто другой умела извлекать из них радость и пользу, но теперь и книги были против меня. Они в один голос заявляли, что я врежу своему ребенку так, как только могу. Сначала я мысленно пыталась бороться с клеймом преступницы, потом я с ним свыклась и начала испытывать от него некое злобное удовольствие: да, я делаю все, чтобы моему ребенку было плохо! Ну и пусть!

Пусть… Я не могу изменить мир вокруг меня и не могу изменить свой способ существования в этом мире. Я не могу забыть о прошлом и набраться положительных эмоций, как набирают товары в пустую тележку в супермаркете. Я просто живу и жду ребенка так, как мне это позволяют обстоятельства, а выходит, что я регулярно совершаю преступления против него.

Я никогда не считала себя плохим человеком (покажите мне того, кто себя таковым считает!). Более того, плохой меня не считали и окружающие. Мама корила меня за излишнюю импульсивность, Антону не всегда нравилась моя эмоциональность, друзья могли по-дружески заметить, что я «без крыши». Но при этом меня любили и со мной дружили, принимая меня такой, какая я есть. И только для одного человека – того, которому я спасаю жизнь – я была бесконечно плоха. За что он предъявлял ко мне такие непомерные требования, выполнить которые я не могла априори?

Я вскочила и, размазывая слезы, подошла к зеркалу, чтобы увидеть своего врага в лицо. Я увидела, что у меня пропала талия, а живот начал чуть-чуть выдаваться вперед. Хоть я и была для него бесконечно плоха, он не гнушался моим телом, чтобы расти в нем, он пользовался мной от души! Я крепко зажмурила глаза: нет, все-таки этого не может быть. Ни его, ни меня с ним внутри.

Антона я не видела уже шесть недель. По выходным я оба дня ходила в бассейн – в Лужники, покупая медицинскую справку у смотрящего сквозь пальцы лужниковского врача. Апрель выдался теплым, а бассейн находился под открытым небом, и, медленно плывя на спине, я могла наблюдать за облаками, чувствуя от этого небывалую, слезную радость. Облака были единственным, что осталось неизменным в моем мире: мама была так далеко, что ее не мог приблизить телефон, университет уже не был для меня теплым домом – из моей комнаты ушел Антон, а работа из интересного нового занятия превратилась в столь серьезную часть меня, словно я, сама того не желая, прирастила к своему телу новый орган.