Евгения Кайдалова - Ребенок

Антон взвешенно и логически объяснял мне, что он хочет спокойно доучиться в университете, спокойно определиться с работой. («Надо ведь найти что-то интересное, а не просто вкалывать где угодно, чтобы прокормить семью».) На работе какое-то время придется расти и становиться ценным специалистом; все силы должны быть направлены лишь на это, а не на то, чтобы «не спать ночами и подскакивать к нему с бутылочкой». Кроме того, ему еще хочется спокойно пожить для себя, погулять, поразвлекаться, покататься на горных лыжах, а не «засесть раз и навсегда в семейном кругу». Я была с ним совершенно согласна, я искренне считала, что он прав в каждом из своих благих намерений, я только не понимала, почему кто-то должен расплачиваться за них жизнью.

– Вот посмотри! – закричал Антон, выходя из себя. – Это, по-твоему, тоже живое существо?!

Он оторвал верхушку у стоявшего в банке на столе гиацинта и сунул его мне под нос.

– Вот он – живой? Да?!

Я молчала – он не понимал, он фатально не понимал, а я не могла объяснить.

– Что ты молчишь, ведь он живой! В нем полно всяких там клеток. А вот в нем, наверное, еще больше! – Антон ткнул пальцем в сторону ползущего по стене таракана. – Может, и он нам не мешает, и его убивать не будем?!

Я размахнулась и швырнула банку с подаренными им когда-то цветами ему под ноги. Крупные розовые соцветия на гибких толстых стебельках легли на пол, неловко изогнувшись, словно живые тела, пораженные взрывом. Сверху их засыпало битым стеклом. Антон ушел от меня, пока я подметала осколки и подтирала воду. Он не попрощался, словно не решаясь раз и навсегда подвести черту под нашим разговором.

Я собрала цветы с пола, нашла для них другую банку и налила воды. Я не испытывала к этому подарку Антона никаких теплых чувств, просто я действительно не могла убивать.

К началу апреля я уже ясно чувствовала, что существую в двух измерениях: измерении работы и измерении ребенка. Только радостные краски рабочего измерения для меня постепенно выцветали, в то время как измерение детское ежедневно добавляло к своей палитре все больше и больше черных оттенков.

Тошнота не оставляла меня и не давала ни малейшего шанса с ней разделаться. Правда, она никогда не доходила до той точки, с которой начинается рвота, но я понимала, что и рвота бы меня не спасла – со мной происходило что-то гораздо более сложное, чем простое отравление. Я чувствовала себя хорошо только в один момент – момент принятия пищи, но стоило еде окончательно улечься в желудок, меня начинало мутить с удвоенной силой (равно как и при малейших признаках голода).

Но я пережила бы тошноту, не будь на свете запахов; запахи сражали меня наповал. При этом мое обоняние проявляло такую редкую изобретательность, что я не уставала ему дивиться. Как я уже говорила, самым невыносимым для меня оказался запах вареных сосисок. На пятки ему наступал запах копченой рыбы и запах сыров. Запах чего-то жарящегося на масле, запах свиных шкварок… я мечтала о противогазе и о бетонном саркофаге вокруг себя.

Однако существовали и спасительные, жизнеутверждающие запахи. Едва уловив их, я готова была бежать, как собака, по следу, чувствуя, что найду свое спасение. Запах маринада во всех его разновидностях всегда воскрешал меня к жизни. Однажды я едва досидела до обеденного перерыва: меня подтачивало воспоминание о запахе маринованного баклажана, начиненного острой морковкой (я столкнулась с этим чудом в супермаркете в отделе корейских деликатесов). Едва это стало возможно, я рысью бросилась покупать баклажан и внесла его в офис так любовно и бережно, словно держала на руках новорожденного ребенка. Половину баклажана я проглотила жадно, но вторую половину вдруг резко отодвинула в сторону – меня начало от него тошнить.

Сложными стали мои взаимоотношения с «Макдоналдсом». В былые времена я с полным равнодушием относилась к этой забегаловке, воспринимая ее в основном как бесплатный туалет. Теперь же, когда я оказывалась по делам в центре города, вид жизнерадостной буквы «М» мгновенно наводил меня на воспоминание о замысловатом соусе, гамбургерах, куда вкраплялись маринованные огурчики и листья салата. Вкус его сам собой всплывал на губах, а предвкушаемый запах брал меня за горло и заставлял буквально бежать к ближайшему «Макдоналдсу», подрагивая от вожделения.

Я стала обостренно чувствовать холод. Стоило мне одеться чуть более легко, чем того требует состояние «жарко», как у меня начинали пронзительно болеть соски. По силе эта боль вполне могла соперничать с зубной, и однажды, когда я, не надев лишнего свитера, спустилась в киоск за едой и провела пару минут в прохладной атмосфере университетского холла, по возвращении домой мне пришлось упасть на колени перед батареей и уткнуться грудью в ее горячие ребра. На работе такие моменты боли приходилось просто пережидать, цепенея и жестоко борясь со стоящим в горле стоном.