Евгения Кайдалова - Ребенок

Антон встал и, подойдя ко мне, накрыл мои руки своими ладонями. Я почувствовала себя в кольце врагов.

– Инка, давай будем смелыми и сделаем эту операцию, ладно? С лекарствами так всегда бывает: сначала – неприятно, а потом – хорошо. Это же все равно что бородавку срезать…

Я вдруг увидела перед собой глаза. Они были огромными и выпуклыми, почти уродливыми на огромной, непропорциональной голове. На фотографии глаза были плотно закрыты веками, но сейчас они наверняка смотрели на меня, как подсудимый – на судью: оправдают или нет?

Я почувствовала, что Антон обнимает меня; он как будто смягчился, поняв, что мне тяжело.

– Немного потерпеть – и все! Я буду за тобой ухаживать… А потом – будем умными, начнем предохраняться.

Потом… Я неожиданно поняла, что не вижу нашего с Антоном «потом» после совместно совершенного убийства. Что, мы будем, как и прежде, гулять, разговаривать и ложиться в постель так, словно у нас под окнами не закопан труп?

Я отстранилась и покачала головой. Антон бросил мои руки и отошел к окну.

– Хорошо, давай без эмоций, – заговорил он через некоторое время, повернувшись, – давай рассуждать логически. Допустим, у тебя все-таки рождается ребенок. Где и на что вы собираетесь жить?

Наверное, так же действует неожиданно упавший на голову мешок с цементом – твой хребет разом сломан, а лицо разбито об асфальт. Похоже, нас с Антоном больше нет – есть я с моей проблемой и Антон, что созерцает нас, стоя на отдалении.

– Я уже сказал, что не могу сейчас позволить себе ребенка; значит, тебе придется действовать на свой страх и риск. Ты на это готова?

Он стоял спиной к окну, и его лицо казалось черным.

Меня вдруг начало подташнивать знакомой голодной тошнотой. Рот мгновенно наполнился слюной, стало по-настоящему дурно. Уже давно пора было пообедать, но разговор не дал нам этого сделать. Раньше я бы даже не заметила пропущенный час еды, но теперь малейшая просрочка отзывалась омерзительным подсасывающим чувством. Будучи не в состоянии ничего ответить, я сглотнула слюну, распахнула холодильник и схватила холодную котлету. Я оторвала кусок от батона и, как-то совместив его с котлетой, начала жадно кусать это сооружение. Запивать приходилось холодной затхлой водой из чайника.

– А меня ты уже не угощаешь? – холодно спросил Антон. – И как вообще надо тебя понимать? Ты не желаешь больше разговаривать?

Он не понимал. Разумеется, он не понимал, как мне плохо и как срочно я должна привести себя в чувство едой. Но я не утруждала себя объяснением: пятью минутами раньше он стал моим врагом.

– Да, – ответила я, успокоив себя немного хлебом и котлетой, – я не хочу больше разговаривать.

– Думать ты тоже не хочешь?

– Тоже не хочу.

– Замечательно… Остается пожелать тебе удачи.

Он оторвался от подоконника и шагнул по направлению к выходу, двигаясь нарочито медленно, чтобы я могла его остановить. Я продолжала есть.

Когда он проходил позади моего стула, то остановился. Я тоже перестала жевать и напряглась. Наверное, в этот момент мы могли друг другу что-то сказать, но минутой позже в полной тишине Антон вышел за дверь. Я встала и резко ее захлопнула.

А все-таки Гумилев был прав: «Мы меняем души, не тела». Я и заметить не успела, как моя душа из нежной и расслабленной стала непреклонно твердой, хотя и осклизлой от слез. Думаю, она успела затвердеть уже к следующему приходу Антона – ровно через неделю (он долго боролся с памятью о моем оскорбительном поведении).

Наш новый разговор шел в точности по следам старого: «Я не могу сейчас позволить себе ребенка» и «А я не могу его убивать». Только держались мы холоднее и отчужденнее и не сближались больше, чем на обычное «джентльменское» расстояние. Разговаривать во второй раз мне было легче: я была уже не с упрекающим другом, а с неприятелем и спокойно держала парламентерский белый флаг.

Мне самой было странно, как ребенок, которого я так недавно намеревалась уничтожить, вдруг стал моим союзником и подзащитным. Союзником в борьбе против Антона… Тем более странно, что я не чувствовала к этому ребенку ни малейшей симпатии, не говоря уже о пресловутом материнском инстинкте: я встала на его сторону лишь потому, что он был несправедливо приговорен к смерти.

Антон же теперь стоял не рядом, а напротив, скрестив руки и не прикасаясь ко мне, а я должна была его ненавидеть, чтобы не размякнуть от слез, не сдаться и не казнить невиновного.