Дмитрий Быков - Остромов, или Ученик чародея

Сказка, понял Даня. Опять сказка. Все только и делают, что рассказывают параболы, — один учитель может предложить что-то серьезное.

— Я никогда ничего не придумываю и не шучу, — строже прежнего сказал Клингенмайер. — Вы юноша наблюдательный. Вам стоило бы, мне кажется, сюда приходить просто так, вне зависимости от сундука.

— Я бы рад, — растерянно сказал Даня. — Но у вас ведь, кажется, исторический кружок…

— У меня м о й кружок. Кого позову, тот и придет. А вы, когда пару раз сходите, спросите себя, так ли уж вам надо учиться левитации именно у Бориса Васильевича.

— С Борисом Васильевичем, — сказал Даня с достоинством, — нас свели особые обстоятельства. Это не мой выбор.

— Ну, если обстоя-ательства, — насмешливо протянул Клингенмайер. — Я просто к тому, что путь к левитации через Бориса Васильевича — не самый короткий, и приземление бывает разное. Впрочем, все на ваше усмотрение. У меня собрание через две недели.

— Да! — вспомнил Даня. — Что мне передать?

— Вот тогда и посмотрим, — сказал Клингенмайер. — Надумаете что-нибудь оставить — заходите.

— Что же, — сказал Варченко, затягиваясь ароматным табаком, — кажется, пора нам, двум магам, поговорить с глазу на глаз, дражайший Борис Васильевич.

В тоне его звучала уютность, почти интимность. Тени плясали.

— Да уж давно бы, кажется, время открыть карты, Александр Валерьевич, — сказал Остромов, располагаясь напротив и забрасывая ногу на ногу.

Он доверял Варченке не вполне: хорошо, хорошо, а быть худу. Что-то в нем было не так, в особенности эта скрытность. И потом, Остромов не очень понимал, кто за ним стоит. Если бы Огранов, так они давно бы поговорили.

— Посмотрел я ваш кружок — занятно. Людишки, конечно, швах.

Остромов поколебался, защищать ли людишек, но счел за лучшее солидно кивнуть.

— Ну-с, положим, фокусам вы их научите. Вот этаким, — сказал Варченко и пошевелил пальцами в пламени свечи.

— Или вот этаким, — сказал Остромов и показал исчезновение монеты.

— Или таким, — сказал Варченко и вытащил монету из остромовского уха.

Остромов подумал, как хорошо бы сейчас слегка приподняться над диваном, небрежно, заложа ногу на ногу, но ограничился демонической усмешкой.

— Все это мило, — повторил Варченко, — но не будем друг другу устраивать этих, знаете, реверансов, как Проспер Альпанус с госпожой Розабельверде.

— Вы имеете в виду, — быстро спросил Остромов, — Альпануса Гентского?

— Именно, — не моргнув глазом, но мысленно очень обрадовавшись, заметил Варченко. — Именно Гентского. Так позвольте вас спросить, господин Остромов, какие взгляды вы имеете на политическое устройство России.

— Масонство, как вы знаете, лояльно к любой власти, при которой работает, — без запинки отвечал Остромов, — а впрочем, я не понимаю, по какому праву…

— Ну какое же право, — еще уютней заурчал Варченко, — свои ведь люди. Я, сами знаете, не посвящен, просвещение — дело благое, мне и любопытно. Неужели вы подозреваете, что я прямо от вас, как есть, побегу в ГПУ? Смешно же. Вы не с неба свалились, товарищу Огранову лично известны. Что ж такого, если я спрошу, как вам рисуется идеальное для Отечества устройство?

— Мы, — сказал Остромов сдержанно, — не занимаемся устройством Отечества. Цель наша состоит в нравственном усовершенствовании и постепенном овладении…

— Знаю, знаю, — не слишком вежливо перебил Варченко. — Постепенном овладении способами полетов тел тяжелее воздуха. Борис Васильевич. Я ведь с вами откровенен. Отчего же вы не хотите мне сказать, каковы ваши взгляды на теперешнее положение дел?

Черт с ним, подумал Остромов. Это может быть проверкой, это может быть попыткой заговора, это может быть, наконец, заговор с целью проверки. Следовало сказать ни слишком много, ни слишком мало.

— Я полагаю, — проговорил он неспешно, — что при нынешнем положении дел Россия устраивается в правильном направлении. Ибо, во-первых, у масонства неизменен демократический принцип, и ежели большинство народа едино, то… да. А во-вторых, легко заметить, что оккультная идея постепенно просачивается и в новые времена, и что одна религия всего лишь заменяется другою. Обратите внимание на частые упоминания вечной жизни, на образ всегда живого — это уже почти признание высшего бытия, и при сотрудничестве осторожных людей из числа посвященных…

Он многозначительно умолк.

— Ну, ну? — поощрил Варченко. — Что же?

— Практически — ничего, — пожал плечами Остромов. — Теоретически же — разрешение скромных лож вроде нашей, где мы сможем совершенствоваться, не обвиняемые в мракобесии и отступлении от доктрин.