Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

«Ты что делаешь?» — «Ухожу. У меня работа».— «Такпоздно?» Я только теперь догадался, что напился для того, чтобы придать себе сил, но это было лишь трусостью. «Красивые Глазки, Красивые Глазки»,— звала блондинка. Она сидела тихо и недовольно смотрела на меня. «Ты меня нисколечко не любишь?» Я молча оделся. «Нисколечко?» — повторила она. Я посмотрелся в зеркало. «Мне нужна расческа». Блондиночка оправила на мне рубашку и повязала галстук. «Ты когда придешь?» — «Завтра».— «Вот врунишка».— «Уже уходит?» — «Говорит, у него работа».— «Прощайте»,— сказал я. Меня поцеловали. Блондинка проводила меня до двери на улицу. «Ты не свалишься?» — «Нет, я уже совсем трезвый»,— ответил я. Шел дождь. Я остановился и вытянул вперед руки. Подставил дождю лицо. «Вам нехорошо?» — «Нет, спасибо, все в порядке».— «Похоже, вам нравится мокнуть под дождем».— «Я просто задумался»,— пояснил я. «Зайдите хотя бы в подъезд, здесь сухо». Ноги у меня онемели, стали как резиновые, и я позволяю вести себя. «Вот здесь хороший бар». Человек пристально смотрит на меня и вдруг начинает смеяться. «Да это ж опять вы!» — «Я вас не знаю,— говорю я.— И не понимаю, о чем вы говорите».— «Ну, а я вас хорошо знаю. Вы выпили целую бутылку водки».— «Я не помню»,— ответил я. «Значит, у вас плохая память. Я думал, вы уж давно в кровати».— «Я плохо себя чувствую»,— сказал я. «Разумеется,— ответил он,— если вы бу-дете пить так же и дальше, то скоро отправитесь вслед за своим дедушкой».— «А откуда вы знаете моего дедушку?» — «Да вы сами мне только что про него рассказывали».— «Верно,— отвечаю,— я совсем забыл». Голова у меня кружилась, как волчок, а живот был надут, как футбольный мяч. «Я совершил самый трусливый поступок,— сказал я ему,— и достоин самого строгого осуждения и презрения».— «Бросьте, не унижайтесь, все это выеденного яйца не стоит. Каждый может совершить глупость, даже самый примерный человек».— «Я это сделал из страха»,— объяснил я. Мужчина поддерживал меня, чтобы я не свалился. «Почему вы не сходите в туалет? Пойдемте, я вам помогу».— «Благодарю вас, я сам». Боже мой, как все это случилось? Не знаю, я нашел его на лестнице, он был как мертвый. Я вышел на улицу. «Эй, такси».— «Нет, вас я не повезу».— «Почему это вы меня не повезете?» — «Вы слишком пьяны».— «Я вам заплачу вдвойне». Тогда он согласился. «Поезжайте пока вперед, я вам потом скажу».— «Смотрите, чтоб вас не стошнило». «Не беспокойтесь, уже».— «Бывает, повторяется,— буркнул он,— а обивка у меня совсем новая». Я потрогал обивку иа сиденье, чтобы угодить ему. «Очень хорошая,— сказал я,— прямо жалко было бы испортить ее». Смочите ему виски водкой. Бедный мальчик. Кто-то трясет мне голову, и тошнота подступает к горлу. «Будь я больше уверен в себе, я бы не напился»,— оправдывался я. «Так всегда говорят, когда налижутся»,—ответил шофер. Я схватился руками за голову. «Если вам станет плохо, предупредите»,— сказал он. «Это я так, размышляю, спасибо». Я снова закрыл глаза, и он меня спросил: «Здесь поблизости?» — «Да, номер семнадцать». О боже, что со мной случилось? Смотрите, он уже шевелится. И снова трется. Привратница видела, как я вошел, и сказала: «Ой, какой вы бледный! Вам нехорошо?» — «Нет, спасибо, ничего. Это от жары».— «От жары? Вы, наверно, хотели сказать от холода».— «Да, 6т холода»,— согласился я. Я начал подниматься по лестнице, и ступеньки поплыли у меня из-под ног. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая. Я валюсь. Пятая, шестая, седьмая, восьмая. «Если б Агустин только знал,— говорю себе.— О, если б он только знал». Давид, Давид, вы меня слышите? Голова у меня точно налита свинцом. Перед глазами пылает радуга. Но* стоит только немного прищуриться, и я проваливаюсь в темноту. Я осторожно приподымаю веки: фиолетовый, красный, оранжевый и, словно вспышка, белый. Я снова пробегаю гамму цветов, теперь пальцами, и снова погружаюсь в сумерки. И вдруг фиолетовая полоса важигается желтым светом. Я отвожу руку. Давид, Давид, боже мой, как вы нас напугали, мы уж думали, что вы умерли.

За час до ужина Давиду позвонили по телефону. Он спустился в квартиру доньи Ракели, помещавшуюся как раз под его, и оттуда переговорил со своим старым приятелем, который был проездом в Мадриде. Приятель привез ему от матери посылку с бельем. Давид сказал, что он сейчас уезжает из города и поэтому посылку можно оставить у любого знакомого. И только когда Давид повесил трубку, до него дошло, что он разговаривал с приятелем так, будто ему уже никогда больше не понадобится белье. Вспомнив это, Давид вздрогнул. Он пробыл у доньи Ракели минуты две; вернувшись, Давид запер входную дверь на ключ и прошел в комнату. Но, прежде чем переступить порог, он вдруг встретился взглядом с Глорией Паэс. Она стояла у письменного стола, и свет от лампы освещал лишь нижнюю часть ее тела; верхняя половина была едва различима в полумраке комнаты.