Хуан Гойтисоло - Ловкость рук

— Полагаю, мне можно немного выпить? — спросил он Луиса.

— Если ты через два часа будешь в нормальном виде, делай что взбредет, но только смотри, не забудь. Никому ни слова.

— Ладно. Буду нем как могила,

Кто-то толкнул висевшую над головами лампочку с плоским, тарелочкой, абажуром. Раскачиваясь, она выхватывала из темноты лица собравшихся. Они возникали вдруг, напряженные, точно припудренные известью; мелькали отдельные предметы: стаканы, спинки стульев; жестикулировали, скрещивались оголенные руки. Все захлестывала невидимая волна. Давиду казалось, что он летит куда-то вниз на качелях. Он взглянул на лампу: круглая колбочка с тонкими радиально натянутыми нитями походила на паука, который качался на своей паутине.

Стоял неописуемый шум: всем уже было море по колено. Пол уходил у Давида из-под ног.

— Хватит. Остановите ее. Меня тошнит,

— Кто это сделал?

— Кто же еще, кроме Танжерца!

Давид повернулся в ту сторону, куда указывал палец. Урибе сидел на столе среди бутылок, скрестив на груди руки, окруженный почитательницами.

— Враки,—сказала одна из них.—Танжерец сидит спокойно и рассказывает нам разные истории.

Урибе ласково погладил защитницу.

— Спасибо, солнышко.

Кто-то остановил лампу. Привел в равновесие гирьки и водрузил на место упавшие подвески.

— Наконец-то,— раздался голос.

Незнакомая Урибе девушка раздвинула круг слушательниц и протянула ему рюмку водки, при этом она поднесла палец к губам.

— Вы только посмотрите на него. Сегодня он в ударе.

Урибе, увидев Давида, неприязненно поморщился.

— Звезды не благоприятствуют вам сегодня, поэт. Марс и Венера предаются любви прямо у вас под носом.

Девушка-защитница нетерпеливо торопила Урибе.

— Продолжай, Танжерец.

Урибе не обращал на нее никакого внимания, он с наигранной таинственностью говорил только для одного Давида.

— Готовьтесь. Настал ваш час.

Давид попытался поддержать шутку. Он даже силился улыбнуться.

— Хорошо. Я буду иметь в виду.

Девушки зашумели.

— Ну, давай же, Танжерец.

— Что сказано, то сказано.

— Что сказано? Что ты сказал?

— Самое основное.

Он вытер губы платком.

— Прежде всего, никакого потворства.

Он отошел от девушек, и Давид взял его под руку.

— Где остальные? Я только что пришел и вижу лишь тебя и Риверу.

— Агустин у себя в комнате. Он еще в кровати.

— А где Анна?

— Ее увела Лола. Уже целый час они где-то шушукаются.

Давид пошел в спальню Мендосы. Тот был одет, но еще не

вставал. Луч света, проникавший в приоткрытую дверь, словно разрезал Мендосу вдоль тела. Остальная часть комнаты была в темноте.

Мендоса вытряхнул пепел из трубки в урыльник. Сначала он делал это только из желания разозлить Лолу, но потом это вошло у него в привычку.

— Что с тобой? — спросил Давид

— Ничего. Просто скука одолела.

Мендоса подвинулся, освобождая место на кровати. Стоял полумрак, и Давид не сразу заметил в комнате еще одного чело-

века: это была женщина.

— Ты не знаком с Селиен?

Давид отрицательно покачал головой. Он с удивлением увидел, что женщина плачет. ^

— Я пришел поговорить с тобой.

Агустин подвинулся на кровати так, чтобы свет из двери не падал ему в лицо.

— Говори.

— Только наедине.

Мендоса махнул девушке рукой.

— А ну-ка выйди. Я потом тебя позову.

Незнакомка встала и осторожно вышла из комнаты. Давид так и не увидел ее лица.

— Ну. Мы одни.

Давид, не решаясь заговорить, грыз ногти. Всякий раз, сталкиваясь с Агустином, он чувствовал свою беспомощность.

— До меня дошли слухи, что на днях вы обсуждали вопрос о моем участии в покушении,— наконец сказал он.— Очевидно, мнения были разные, но мне на это плевать. Я уже привык к подобным выходкам, с тех пор как вас знаю. Но я хочу, чтобы ты запомнил одно: когда вы замышляли это дело, вы могли не посвящать меня, я бы не был на вас в обиде. Но раз вы меня втянули, а теперь вдруг меняете решение, потому что кто-то там с ним не согласен, я имею право знать об этом. Я участвую во всем наравне с вами, а значит, со мной должны обращаться как с равным. Если я дал согласие, вы не должны сомневаться в моем слове, и я требую от вас объяснений. Кто против моей кандидатуры, пускай скажет это мне в лицо, а не прячется за спинами других. И если кто докажет мне, что я не годен для подобного дела, я первый соглашусь с ним.

Давид старался говорить спокойно, но дрожащие руки выдавали его волнение. Сердце его бешено колотилось. Он повернулся так, чтобы Мендоса не мог разглядеть его лица.