Дер Нистер - Семья Машбер

Гителе была в столовой одна. Кухарка невнятно заговорила:

— Хозяйка, простите меня… Но я хотела вам сказать… плохо, что наша девица, Гнеся, спит со мной на кухне…

— Что? — не поняла Гителе, у которой голова была занята совсем другим, гораздо более важным. — Что ты хотела?..

— Я хотела сказать, хозяйка, нехорошо, что наша девка спит со мной на кухне, — повторила кухарка более решительно.

— Нехорошо, что она спит на кухне? Где же ей спать? В зале?

— Нет, я так не думала, я только говорю. — И кухарка опять запнулась, не находя подходящих слов.

— Что-то случилось? — спросила Гителе, пытаясь помочь кухарке выбраться на прямую дорогу.

— Случилось, хозяйка… Алтер, ваш Алтер, в последнее время вертится ночами на кухне. Ради меня он, наверное, не будет ходить там… Так что, видно, ради нее…

— Что?! — вскрикнула Гителе, вскочив со стула и окинув кухарку таким взглядом, что у той чуть руки и ноги не отнялись; бедняжка готова была раскаяться, что взялась за такое дело.

По ее виду Гителе поняла, что услышанное сейчас — не выдумка, не предположение, а сущая правда. Скорее всего, кухарка сама видела все то, о чем сейчас говорит. Как ни тяжко было Гителе слушать такое от чужого человека, от прислуги, она все же не перебивала и слушала, опустив голову. Краска залила ее лицо, и она не могла смотреть кухарке в глаза. Нет, это не сплетни, не бабье вранье…

Выслушав все, Гителе поднялась со стула и торопливо, чтобы кухарка не успела заметить ее растерянности и оскорбленной гордости, проговорила:

— Ну хорошо, хорошо… Иди, иди… Постараемся сделать что-нибудь… И помни, — добавила Гителе, — больше ни с кем об этом ни слова! Поняла?

— Конечно, поняла! Я говорю только, что девка не должна спать на кухне, — вдруг повторила кухарка, — можно поставить на ночь койку в столовую или в другую комнату, все равно куда, лишь бы не там…

— Ладно, ладно! — выпроваживала ее Гителе. — Ты иди, иди, мы подумаем…

Гителе не стала медлить и, хотя ей очень не хотелось доставлять мужу новые огорчения, тут же все пересказала Мойше. Новость словно ошпарила его, и так как все, что он в последнее время говорил, не отличалось продуманностью, то и на сей раз он выпалил не слишком вразумительно:

— Надо повидаться со сватом.

— С каким сватом? Для кого? — недоумевая, спросила Гителе.

— Что значит «для кого»? Для Алтера! Для кого же еще, если не для Алтера?!

— А кого он будет ему сватать, этот сват?

— Кого? Видно будет. Посоветуемся, переговорим с Алтером. А пока… — добавил Мойше, вспомнив о том, что кухарка рассказала Гителе, — можно ее койку перенести в столовую, в столовую…

После этого разговора у Мойше появилось сразу несколько мыслей. Во-первых, может быть, эта девушка — суженая Алтера; во-вторых — кто еще, кроме бедной служанки, выйдет за такого, как Алтер? Его болезнь всем известна, никто не может знать, что с ним будет завтра. Кто же польстится на такого, кто рискнет связать с ним свою судьбу? В-третьих, думал Мойше, надо постараться все это проделать поскорее, сосватать и тут же справить свадьбу… Медлить нельзя. Неудачи подстерегают и настигают его со всех сторон, но кто знает, может быть, этим добрым делом, тем, что он женит больного родного брата, он отведет от себя беду, приостановит надвигающееся пламя и заслужит милость Всевышнего. В-четвертых, вспомнил он, Лузи тоже говорил, что необходимо женить Алтера. И в-пятых, сам Алтер говорил ему о том же и при этом выразил свое желание откровенно и ясно, без всякого смущения. Как же он, Мойше, может еще раздумывать, мешкать и не стараться поскорее совершить такое благое дело?

Эти и подобные мысли проносились вихрем в его голове, и из всей этой сумятицы и путаницы ему удалось вытянуть одну только ясную и тонкую ниточку, за которую он тут же ухватился, как за самое разумное, — надо сосватать. И уже в ближайшие дни Мойше начал действовать — первым делом он приказал позвать свата Мешулема…

Мешулем — человек с розовым личиком и седоватой бородкой. Войдя в какой-нибудь дом, он обычно снимает с головы свою поношенную меховую шапчонку с полинявшим зеленоватым бархатным верхом и остается в одной ермолке. Шапку от ермолки не так просто отделить, обе они от долгого ношения очень засалены и как бы приросли одна к другой, но Мешулем уже наловчился, пальцы действуют умело и довольно быстро справляются с задачей. Снимает же он шапку для того, чтобы показать тем, к кому он явился, что чувствует себя как дома и что на такого, как Мешулем, можно смело положиться.