Дер Нистер - Семья Машбер

Так было и теперь. Люди молчали и слушали плач матери, которая ни за что не хочет примириться с мыслью, что она должна расстаться с лучшим, с любимейшим из того, что у нее есть, — со своим ребенком. Перед священным кивотом Гителе голосила еще громче, чем несколько дней тому назад на кладбище. Ремесленники жалели ее, сочувствовали, хотя, откровенно говоря, каждый из них думал при этом, что, если, упаси Боже, горе и беда случатся с ними, их встретят в синагоге все-таки иначе, чем Гителе. Она пришла сюда, как к себе домой, — явилась, как барыня, в сопровождении прислуги, и голосит так, словно Он ей больше обязан, чем кому-либо другому.

Ей сейчас никто не завидовал. Но, даже несмотря на ее большое горе, присутствующие невольно сравнивали, и сравнение было не в ее пользу. Сразу после того, как Гителе кончила голосить, она подозвала служку и дала ему на свечи и керосин, чего бедняк сделать не в состоянии. Затем она пожертвовала на содержание всей синагоги и отдельно — служке, чтобы тот ежедневно во время молитвы молился об исцелении больной Нехамки, дочери Мойше Машбера. И наконец, перед самым уходом она пожертвовала всем присутствующим, чтобы они, сделав такое доброе дело, как основание товарищества, могли не только выпить в честь этого события, но и за здоровье ее дочери и пожелали ей скорейшего выздоровления.

Ремесленники, конечно, охотно взяли у нее деньги и пообещали выполнить ее просьбу. После этого Гителе позвала прислугу и покинула синагогу. По пути домой, немного успокоенная и ободрившаяся, как обычно человек после слез, которые облегчают душу, Гителе вдруг вспомнила, что есть еще один человек, кому она может рассказать о своем горе. Это — Алтер, святая душа, человек, перед которым можно, не смущаясь, выложить все, до мельчайших подробностей.

Когда она вошла, Алтер растерялся и даже чуть испугался. Гителе давно не переступала порог его комнаты. Он сразу понял — уж если она сама поднялась к нему, то происходит, наверное, что-то очень серьезное. Гителе, в свою очередь, едва переступив порог и взглянув на Алтера, отметила про себя, что, хоть он сейчас и выглядит немного лучше, она воспринимает его как существо не от мира сего. Но это ей не мешало, даже наоборот, именно такой он сейчас был ей нужен, именно такому можно было рассказать то, что другому человеку, разумному и все понимающему, ни за что не расскажешь.

Считая, что с Алтером можно говорить напрямик, без всяких вступлений и предисловий, она сразу же решительно начала:

— Ты, Алтер, нам близкий, родной человек. Мы столько намучились, пока довели тебя до нынешнего состояния, ты сидишь себе здесь наверху, на всем готовом, ни о чем не знаешь, не ведаешь. Все тебе приносят, подают, как птичке в золотой клетке. Ты мог бы вступиться за нас, помолился бы за нашу семью! Ведь мы там внизу горим, мы гибнем! Ты слышишь, Алтер? Неужели ты ничего не знаешь? Не понимаешь? Эх ты, ребенок, не от мира сего!.. Но ты должен знать, во-первых, что наша Нехамка может, упаси Господь, скоро покинуть нас навсегда, безвременно сойти в могилу. Во-вторых, ты должен знать, что наши дела — ты знаешь, Алтер, что означает слово «дела»? — перебила она себя, не будучи уверена, что ему понятно подлинное значение этого слова. — Так вот, наши дела плачевны, и, возможно, нам скоро придется расстаться со всем нашим добром, с магазинами, с конторой и даже с домом… Ты слышишь, Алтер?

Гителе тихо расплакалась. Она не ждала, что Алтер заведет с ней разговор, который облегчит душу. Гителе плакала, потому что не могла не плакать, она даже не видела того, кто стоял перед ней, словно она была одна в комнате и перед ней были голые стены.

Алтер беспомощно молчал. Он и в самом деле не знал, чем и как утешить ее, к тому же он был робок и совершенно неопытен в таких делах. Бледный, стоял он перед Гителе, не зная, куда девать глаза.

Тихо поплакав, Гителе поднялась со своего стула.

— Как ты поживаешь? Чего недостает? Говори, постараемся прислать, — сказала она и ушла.

Теперь Алтер знал, почему в последнее время все в доме так угрюмы. Ему стало ясно, что общая участь дома скоро, даже очень скоро коснется и его. Когда и как это произойдет, он не знал, но у него появилось нехорошее предчувствие, что его тоже втянут в самую гущу домашних дел и больше не оставят в стороне… И верно, вскоре к нему пришел Мойше.

Этому предшествовал визит в столовую кухарки. С первого взгляда можно было понять, что пришла она не по своим кухонным делам. На ней был субботний платок — роскошь, которую прислуга редко позволяет себе в будний день. Она краешком платка смущенно потирала верхнюю губу, что служило еще одним признаком того, что у нее очень серьезное дело, настолько важное дело, что она даже сомневается, удастся ли ей его выполнить.