Дер Нистер - Семья Машбер

Как бы то ни было, но кухарка после долгих бесед с Гнесей наедине добилась того, что Гнеся дала согласие. Она сразу почувствовала себя так, будто стоит уже одной ногой в хозяйских покоях, будто она уже не служанка. Ее кровать перенесли из кухни в другую комнату. Но никто из домочадцев, кроме Гителе, еще ничего не знал. Никто даже не заметил визиты свата Мешулема. Гнеся и после того, как дала согласие, держала себя по-прежнему и продолжала выполнять работу горничной. Она краснела при встречах с Алтером и ночью долго не могла уснуть от того, что новые мысли роились в голове.

Что касается Алтера, то все заботы по этой части, как известно, взял на себя сам Мойше Машбер. И в один из ближайших вечеров он свою миссию выполнил.

В тот вечер Алтер как-то очень беспокойно шагал по своей комнате. Кровь клокотала, стучало в висках, голова трещала, словно сдавленная железными обручами. Он прислонился спиной к стене и, как обычно в последнее время, согнув колени, медленно начинал опускаться на пол, но сегодня это не принесло облегчения. Наоборот, еще сильнее начало болеть в груди. Вскочив на ноги, он снова, как зверь в клетке, заметался. Казалось, его терзает какое-то смутное воспоминание.

Что-то происходило с Алтером. Было ли это отголоском старой болезни?.. Возможно, что сегодня он был накануне нового припадка… Видно было, что на него словно давит какой-то груз, не дает ему свободно вздохнуть. Алтер то и дело прислушивался к самому себе, будто ждал сигнала изнутри.

От великого беспокойства, от того, что он не знал, как совладать с собой, он бросился к бумаге, когда-то у него была привычка — писать письма и таким образом освобождаться от всего, что мучило его. И он мысленно начал составлять длинное письмо с рассказом о своих страданиях и невзгодах. Нашлось там место и его тайным вожделениям… Правда, в последнее время почему-то исчезла кровать Гнеси, возле которой он так любил бывать. И вообще, в доме происходило что-то неладное, но все события доходили сюда, наверх, мелкими осколками, либо в пересказе ребенка, либо в жалобах Гителе, которая обходилась с ним как с идиотом. Поплакалась про свое и ушла, не пожелав выслушать его суждения.

«Невзгоды, как вороны, окружили меня, — писал Алтер в своем мысленном письме, — они добираются до глаз, клюют мое тело, стараясь разорвать его на куски… Горе мне, соломинка, за которую я ухватился, утопая, в надежде, что она мне поможет приплыть к берегу, меня подвела: нет ни соломинки, ни берега, и я не ощущаю почвы под ногами. Я стою посреди комнаты, а мне кажется, что я сижу. Я смотрю на лампу, но не вижу света… Одиночество и тяжкая болезнь снова теснят мою грудь. Меня засасывает трясина, мне больше ничего не остается, как воздеть руки и просить помощи у неба или у того, кто заметит эти беспомощно поднятые руки утопающего. Да, я утопаю. Я чувствую, что скоро, очень скоро со мной что-то случится, может быть, еще сегодня или завтра. Сейчас или позднее, но случится обязательно нечто такое, что ввергнет меня во мрак.

Горе мне и горе душе моей, — продолжал он мысленно свое письмо, — в последнее время мне часто кажется, что весь дом заволокло тучами, они проникают во все окна и в сердца всех обитателей дома, сгущаясь, становятся все темней и темней. Они омрачают жизнь, и ниоткуда уже не видно проблеска, только две догорающие свечи, мои братья Лузи и Мойше, — единственная моя опора и надежда. Но одного из них, Лузи, рядом нет, а второй, Мойше, ускользает от меня все дальше и дальше».

Стоя посреди комнаты и «излагая» свои болезненные мысли, Алтер и в самом деле не чувствовал опоры под ногами. Ему казалось, что он повис между полом и потолком, головой вниз, и что весь дом и все, что находится в нем, перевернуто. Стол с лампой находится на потолке, а потолок внизу. Еще минута, и он упадет, грохнется куда попало — на потолок, на пол — не все ли равно…

Но как раз в это время открылась дверь, и вошел Мойше.

Алтер вначале подумал, что ему это показалось и это одно из тех видений, которые только что промелькнули у него в голове. Он протер глаза и убедился, что видит брата наяву. Приветствие брата вернуло его из мира грез и фантазий. В голове у него прояснилось.

Мойше сразу заметил, что Алтер чем-то сильно взволнован. Поэтому он начал говорить не о том, ради чего пришел, а о посторонних вещах и лишь потом, когда увидел, что Алтер немного успокоился и способен слушать более серьезные речи, осторожно приступил к основному делу: