Леонид Сергеев - До встречи на небесах

В первые годы нашего общения Коваль выглядел неплохо, вот только ходил тяжеловато, переваливаясь, как гусь. Потом объяснил мне, что с детства у него страшно болели ноги — ни один врач не мог вылечить, а мать вылечила (несмотря на этот недуг, Коваль хорошо играл в настольный теннис — чего-чего, а реакции ему было не занимать). И уже тогда его щеки напоминали мешки хомяка, а глаза навыкате — линзы от бинокля; он все видел, все подмечал, у него был крайне цепкий взгляд — никто ничего не мог утаить.

В середине шестидесятых годов Коваль недолго работал редактором в журнале «Детская литература», а я в том же журнале постоянно торчал, поскольку напротив находился подвал Дмитрюка, где мы иллюстрировали книги. В те годы мы с Ковалем особенно сдружились (ведь ко всему прочему, считались знатоками алкогольных напитков).

Старичина Коваль был сложный, азартный, противоречивый человек; в искусстве одной ногой стоял в авангарде, другой в классике; в быту его настроение менялось по несколько раз в день — от безудержно-радостного до глубоко-мрачного и даже озлобленного. На людях он чаще всего бывал благодушным, в отличном настроении (особенно после второго брака, когда отъелся, подобрел), заразительно смеялся после каждой своей реплики, как-то органично вплетал в разговор матерные словечки. В застолье в него влюблялись все женщины: от девчонок до старух. Да что там в застолье! К нему не ровно дышала половина женского населения Москвы (на день рождения он получал мешок поздравлений от всяких особ).

Он был по-настоящему артистичен, как немногие из писателей. Однажды мою изостудию снимали телевизионщики. Уходя, они сказали:

— У нас есть задумка. Мы хотим сделать передачу «Как делается детская книга». Вы расскажете о том, как иллюстрируете, а кто сможет рассказать, как пишется?

Я сразу дал телефон Коваля, а вечером позвонил ему и объяснил суть дела. Коваль перед камерой держался неплохо и, естественно, его соплеменники (а, как известно, именно они захватили все телевидение) сразу после съемок предложили ему вести какую-то программу для детей. Спустя некоторое время Коваль сообщил мне:

— Хорошо, что ты сосватал меня на телевидение. Я там договорился с одним оператором, он снимает фильм обо мне. Уже отсняли в мастерской, в семье, на выставке, теперь надо — как провожу вечера, как мы с тобой выпиваем. Завтра приходи в ЦДЛ, оденься поприличней, и не ругайся — будут записывать и звук. А-а! Пошли они к чертям! Пусть все будет, как есть! (Кстати, это второй фильм о Ковале, первый снял его друг режиссер эмигрант Файт).

Но бывал Коваль и раздражительным, жестким. Как-то в ресторане ЦДЛ к нам долго не подходил официант — расшаркивался перед «новыми русскими», которые гуляли с девицами.

— Вот гад! В нашем клубе уже перестали уважать писателей! — процедил Коваль. — А девки сидят с ворюгами, как тебе нравится? А почему бы им с нами, с писателями, не посидеть?!

В другой раз в наш разговор постоянно встревал какой-то писатель с соседнего стола, наконец Коваль взорвался:

— Слушай! Ну что ты хочешь сказать?! Говори, если у тебя есть интересные мысли. Нет, так молчи. Дай спокойно посидеть.

К выпивке Коваль относился серьезно — «с алкоголем у меня отношения серьезные»). В сумке, кроме водки, он постоянно носил множество лекарств (на всякий случай), рукописи, презервативы и, как хозяйственный мужик — хлеб, сало, охотничий нож. Бывало только сядем в Пестром, откупоривает бутылку, и тут же наливает по полному стакану.

— Давай махнем сразу, а то еще подойдет какая-нибудь бл…, придется делится. А остальное уже потихоньку за разговором.

Его любимым анекдотом был «чапаевский». Только Чапаев с Петькой разлили водку, подбегает Фурманов — «О, я буду третьим». «Пятым! — говорит Чапаев. — Мы четверых уже послали на х…».

Кстати, насчет аптечки, которую Коваль постоянно таскал. Как-то к нам подсел наш общий приятель сценарист Алексей Леонтьев, который называет себя не иначе, как «потомственным дворянином» (у него действительно и внешность и манеры аристократа). Заметив у Коваля полиэтиленовый куль с лекарствами, Леонтьев начисто забыл про свое аристократическое воспитание и совершенно бестактно ляпнул:

— Это в тебе говорит еврейство. Еврейское самосохранение…

— Не знаю, Лешка, что тебе и сказать на это, — засмеялся Коваль. — Но ведь я и Леньке ношу валидол, аллохол…

Сам-то Леонтьев выпивал нещадно и наплевательски относился к своему здоровью, хотя и был старше нас на десять лет.