Леонид Сергеев - До встречи на небесах

Кто имел три немалых участка в деревнях (с добротными избами и банями) в разных областях страны (один участок на Нерли находился в двух километрах от деревни, где жил прозаик А. Старостин, но они редко общались, поскольку Старостин дружил только с патриотами, а Коваль никогда им не был). Кто имел лодку с сетями, две машины (одну «ЛУАЗ» на двоих с Лебедевым), и даже в деревне на Нерли отару овец (пять штук, которых пас сосед)?

Кто из писателей сразу, после подачи заявления, получал машину (большинство стояли в очереди годами), а когда ее угнали, тут же получил вторую?

И не сбросишь со счетов, что Коваль ездил в Болгарию, Германию, Голландию и Данию, когда еще мало кого выпускали за границу, (Снегирева не пустили даже в Монголию, меня в Болгарию), после чего ходил в дорогих кожаных пальто и куртках, когда еще кожа не была униформой «новых русских», и когда менее обеспеченные друзья Коваля носили поношенную одежду (тот же Снегирев, Цыферов, Постников).

И нельзя забывать, что Ковалю повезло с женами. У него было прекрасная первая жена: красивая, немало сделавшая (как редактор) для становления мужа писателя, и родившая ему дочь (противная врачиха — о ней еще скажу). И вторая жена, еще более красивая, намного моложе Коваля, а по музыкальному таланту (вокалу) значительно превосходящая мужа. От нее у Коваля сын.

И с тещей актрисой Ковалю повезло, что, как известно, бывает крайне редко.

Плюс ко всему, Коваль жил свободно, не стесняя себя семейными обязанностями и, когда хотел, устраивал романтические приключения. Не случайно Лебедев называл Коваля везунчиком, а мы с Шульжиком — провинциалы, служившие в армии и потом в одиночку пробивавшиеся в Москве, считали его счастливчиком.

Собственно, и смерть Коваля (мгновенная) можно рассматривать как подарок в нашем возрасте, ведь многие загибаются мучительно, после тяжелых болезней. Другое дело — рановато он ушел из жизни, мог бы еще кое-что сделать, хотя многие писатели считают, что под старость он «исписался» и в пример приводят роман «Суер-Выер», который, действительно, никуда не годится.

Я познакомился с Ковалем в конце пятидесятых годов в мастерской, где он с Сапгиром и Холиным писал модернистские стихи, и занимался абстрактной живописью. Я в то время работал декоратором в театре Вахтангова, и мы сразу нашли немало общего (до войны даже жили чуть ли не в одном доме у Красных ворот, а позднее, после окончания пединститута, Коваль два года преподавал русский язык в сельской школе в Татарии, где я жил после эвакуации, и откуда ушел в армию, а еще позднее (уже в Москве) он преподавал в школе рабочей молодежи (где по его словам «в основном кадрил девиц»), а я недалеко от школы снимал комнату.

Как и Успенский, при знакомстве Коваль мне первым делом сообщил, что он вообще-то не Иосифович, а Осипович. Я с дуру не понял, к чему он это говорит — до меня дошло позднее, когда я заметил, что костяк его друзей составляют евреи. Он даже написал стихотворение:

Прости меня, Кролик, что я алкоголик,

Что часто хожу в ЦДЛ,

Что, кроме евреев, со мной и Сергеев,

Который совсем озверел (в другом варианте «но и он уже надоел»).

И в работах Коваля не найти любви к нашей стране (не зря драматург В. Розов говорил: «по тому, как человек пишет, всегда видна его национальность»).

Спустя несколько лет Коваль, начисто забыв, о чем говорил мне когда-то, организовал «Клуб Иосифовичей», в который включил Визбора, Коринца и Домбровского. А потом и четвертого: как-то ехал в такси, и водитель оказался Иосифовичем.

Странная вещь — некоторые мои друзья евреи при случае отрекаются от своей национальности. Однажды и Пьецух ни с того ни с сего сказал:

— У меня ведь нет еврейской крови. Ну, может, только четвертушка.

Но в нужный момент, когда мы выпивали втроем (с Ковалем) и речь зашла о каком-то еврейском писателе, Пьецух заявил:

— Евреи великая нация! — и хотел было перечислить «лучших современных прозаиков», но Коваль его остановил — при мне не хотел развивать эту тему.

Кстати, Пьецух вообще раздвоенная личность — с одной стороны, вроде, глубоко православный, с другой — недавно по телевидению объявил наш народ «изначально аморальным» и, что «самое ужасное существо — это русский идеалист»(!). Коваль подстать ему — в одной из первых своих рецензий (будучи сотрудником журнала «Москва») обрушился не на кого-нибудь, а на В. Кожинова, а последние свои работы печатал в самых сионистских изданиях «Огоньке» и «Знамени», и приятельствовал, сатана, с оголтелыми разрушителями страны (Вик. Ерофеевым, М. Розовским, Ю. Корякиным).