Роберт Шнайдер - Сестра сна

В седьмую ночь его слух на короткое время чрезвычайно обострился. Элиас слышал не только звуки своей угасающей жизни, он проникал в самые звуки и шорохи, разлагал их на оттенки и обертоны, он слышал даже малейшие сбои своего слабого сердца. Больше слышать этот звук ему уже было не дано: Бог выпустил его из рук своих.

К утру пульс настолько участился, что даже если бы Элиас пожелал уснуть, ему это не удалось бы. Уставший от бессонных ночей Петер чувствовал, как неровно бьется сердце мученика. Вернувшись с утренней дойки, он увидел безжизненно повисшее на веревках тело. Он отвязал его, тело сползло на землю. Петер приложил ухо к сердцу, оно еще билось, но едва слышно.

Утром 9 сентября 1825 года, когда до ручья донесся благодарственный звон колокола, Йоханнеса Элиаса Альдера, внебрачного сына курата Элиаса Бенцера и Агаты Альдер, то бишь Зеффихи, не стало на этом свете. Он умер от паралича дыхательных путей, вызванного чрезмерным употреблением красавки.

Мы позволим себе оторваться от бумаг, разложенных на письменном столе — маленьком, как кукольный домик, — и бросим взгляд вниз, на поседевшие от снега склоны. Мы слышим радостный крик ребенка и ликующий голос молодой матери. Мы видим живые комочки, которые тянут свои санки в гору, мы чувствуем радость этих детей, резвящихся на глубоком снегу. А теперь вернемся к письменному столу, над которым еще не остыл жар позднего лета.

Нет, мы оплакиваем не этого человека. Мы оплакиваем его гений и невозможность его любви. Сколько необыкновенных, замечательных людей — снова сокрушаемся мы — вынуждены были покинуть сей мир только потому, что им не выпал жребий обрести в жизни равновесие счастья и несчастья!

Перелистаем последнюю страницу этой книжицы об Элиасе Альдере. То, что произойдет дальше, уже не столь существенно. Это лишь дорассказ о весьма обыденном мире.

Петер сидел у мертвого тела. Своей искалеченной рукой он сомкнул губы покойного и закрыл ему веки. Издалека доносился благовест, и, когда смолкли последние удары, Петер уже не мог больше сдерживаться — он разрыдался. Потом начал ласкать тело, как это делал в своих неотступных мечтах. Вскоре губы Элиаса мертвенно посинели, а грудь стала совсем холодной. Петер встал, он решил похоронить друга у Оленьей воды. Он вспомнил, как тот говорил однажды Эльзбет, что все эшбержцы сразу же после смерти, должно быть, спускаются сюда, так как здесь находятся врата в иной мир. Петер нагромоздил над трупом кучу сучьев, прячась от глаз людских, добрался до дома и после полудня пришел к ручью с киркой и лопатой. Не так-то просто было отпугнуть лис и куниц, почуявших мертвое тело.

Петер взвалил его на плечи и тяжело двинулся в сторону Оленьей воды. Он уложил покойника на мягкий мох прогалины и начал копать могилу. Он выкопал яму глубиной более чем в восемь локтей, поскольку знал, что лисицы могут разрыть могилу.

Потом сделал то, чего никогда в жизни не делал. Он пошел на лужайку и собрал букет полевых цветов. Когда вернулся, снова пришлось палкой отгонять лис. Петер сплел венок и надел его на восковую, с короткими волосами голову, сквозь слезы пробормотал надгробную молитву, поднял тело и опустил его в могилу. По древнему обычаю, он взял ком земли и, растерев, посыпал ее на голову скорчившегося внизу покойника. «Нагим я на этот свет явился, — шептал Петер, — нагим и уйду из него. Бог дал, Бог взял». При словах «Хвала Господу нашему» Петер снова заплакал, но не столько от горя, сколько от ярости.

Он долго сидел у открытой могилы. Потом закопал, совершенно сровняв с землею, так, чтобы никто не мог догадаться о захоронении. Но он все нее нашел способ пометить место. В четырнадцати шагах на запад стояла красная ель, на ее стволе Петер старателыю вырезал букву «Э». И всю жизнь потом Петер с особым тщанием подновлял ее.

Похоронив своего единственного друга, своего тайного возлюбленного, Петер пошел домой и проспал беспробудным сном всю ночь и весь следующий день. А когда проснулся и стал загонять корову, увидел, что вымя сочится молоком и вот-вот лопнет. Он посмотрел в помутившиеся от боли глаза животного, и его вдруг охватило сочувствие к бессловесной скотинке. Петер был уже не тем, что прежде.

Вся его бесконечно одинокая жизнь — он даже родителей прогнал со двора — приняла новый, неожиданный оборот. Его вредный нрав настолько изменился, что мало-помалу потеплело отношение к нему не только людей, но и животных, а этого добиться потруднее. Произошло преображение, превращение Савла в Павла, и Петеру было уже неприятно доставлять кому-либо мучения, а лампартеровская Сорока сообщала, что у него в хлеву коровы лежат на свежей подстилке, а вовсе не на дерьме. С годами Петер снискал уважение, а за несколько месяцев до Второго пожара его даже выбрали деревенским старостой. Одно лишь было непонятно: отчего он все не женится?