Роберт Шнайдер - Сестра сна

Отзвук оборванного аккорда еще не успел замереть, как грянул мощный распев: «Приди, о смерть! Ты сну сестра родная». И поскольку ступни и кисти Элиаса были уже не в состоянии вплести в хорал восьмой голос, музыкант запел сам. И силой легких и голосовых связок имитировал он звучание восьмифутовой органной трубы. Он вводил мелодию из длительных тонов, ноги же в это время нажимали на педали так, чтобы хорал имел каноническое звучание и тона не столь большой длительности, а руки с невообразимым мастерством развертывали тему фуги и одновременно изменяли ее.

И Йоханнес Элиас Альдер был на вершине торжества, а торжество выражалось великолепным, мощным, нескончаемым мажором, чем и завершилась эта немыслимая, безумно дерзкая импровизация. Потом была тишина. Ее нарушало лишь пыхтение запарившихся парней, которых Элиас довел до полного изнеможения.

— Столько воздуху, сколько перегнал этот, — сокрушался после один из парней, — Голлеру бы на год хватило.

Элиас сидел неподвижно. Потом утер рукавом пот с лица, пригладил свои редкие пряди и посмотрел на апсиду с изображением скорбящих у гроба. Только теперь можно было заметить, как более чем двухчасовая импровизация изнурила его. И без того бледное худое лицо приняло пепельный оттенок, щеки ввалились, скулы резко обозначились, а губы совершенно пересохли. Он потерял несколько килограммов веса.

И тут жуткая тишина взорвалась криком какого-то мужчины:

— Виват Альдер!!! — И еще раз: — Виват Альдер! Виват!!!

Крик шел откуда-то снизу, скорее всего оттуда, где сидел Петер, и оказал разряжающее действие — тут поднялся невероятный шум. Люди, словно очнувшись, дали волю крикам восторга и устроили бурную овацию. Целые ряды разом вставали, люди тянули головы в сторону возвышения и, толком ничего не видя, славили чудо-музыканта. В воздух полетели шляпы, коробки, платки, а кто-то видел даже пеленки, взлетевшие к сводам собора.

— Виват Альдер!!! Виват Альдер!!! — неистовствовали, словно бы передохнув, слушатели.

Оглушенный викарий вскочил со своего резного кресла, нетвердым шагом направился к амвону и поднял руку, призывая ликующую толпу к спокойствию.

— Достойнейшая публика, — тщетно пытался он перекричать толпу. — Во имя Господа! Это же святое место!

Тут поднялась еще более грандиозная суматоха. Каждый, за исключением родственников Пауля Баттлога, норовил покинуть скамью, так как от избытка чувств не мог усидеть на месте. Викарий в отчаянии распорядился распахнуть настежь все двери, дабы избежать давки, но никто не хотел покидать собор, не повидав своими глазами необыкновенного мастера.

— Виват Альдер!!! Виват, виват!!! — скандировала толпа, плотно придвинувшись к возвышению.

Наконец органист вышел к ограждению, и свет, идущий снизу, сделал его лицо еще более страшным. В толпе кто-то заахал, послышался детский, а затем и женский плач. Но вскоре поднялся новый шквал восторга, и лица людей светились тем самым великолепным мажором, которым закончил игру Элиас. Сам же он стоял, опершись на перильца, и никто не видел, что он плачет от счастья и изнеможения. А может быть, причиной слез было невероятное решение, которое он принял, играя на органе?

Он шагнул вниз, и толпа почтительно расступилась. Одна дама из благородного сословия сунула полную пригоршню клубники в грудной карман его пропотевшей сорочки, в карманы сюртука посыпались монеты, тянулись руки с ассигнациями. Когда же по примеру предшественников он учтиво поклонился четырем убеленным сединами профессорам, ажиотаж мало-помалу улегся. А когда генеральный викарий уже взялся за книгу и хотел продолжить церемонию с последним участником, зрители в один голос закричали:

— Да вот же победитель!!! Лиру — Альдеру!!! — И они скандировали имя музыканта до тех пор, пока сконфуженный викарий не вынужден был покинуть амвон, чтобы вместе с Голлером и профессорами проследовать на совещание в ризницу. Совещание, однако, было коротким. И хотя Голлер всячески пытался убедить господ в том, что этот Альдер импровизировал слишком долго, что сыгранное им никак не обработка хорала и не самостоятельная вещь и уж никоим образом не фуга в старом духе, что органист, в сущности, сыграл огромную симфонию, нарушая границы отдельных дисциплин… Словом, как ни твердил Голлер об извращенном характере подобной музыки, ничто ему не помогло: глаза убеленных сединами профессоров светились восторгом обожания.