Эльдар Саттаров - Транзит Сайгон-Алматы

— Дядя, а ведь я вас узнал, — сказал я. Он поднял на меня непонимающий взгляд. Я пояснил. — Я жил на улице Массиж.

Его лицо скривилось, словно от зубной боли. На мгновение мне показалось, что он вот-вот разразится рыданиями. Когда я добавил, что мы посчитали его убитым в то утро, он, заскрипев зубами, подавил звериное рычание в своей груди и медленно, глухо повёл свой рассказ.

— Нет, меня тогда не убили, — сказал он. — Пуля прошла навылет и повредила позвоночник. Другая пуля разбила коленную чашечку. С тех моя левая нога высохла и, как видишь, при ходьбе я волочу её за собой. Когда я очнулся в лазарете, моей жены уже нигде не было. Мне не сказали, где она похоронена, в каком месте находится тот ров, в который они сбросили её тело вместе с другими. От неё мне остались одни лишь воспоминания. За всю свою жизнь я ничего не сделал французам, за что же они убили мою жену и разрушили мою жизнь? Она была всем для меня. Охромев, я не смог больше кормить своих братьев и сестёр трудом велорикши. Нам пришлось покинуть Сайгон и вернуться в родную деревню в Камбодже. Месть французам оставалась моим единственным желанием, единственной страстью, удерживавшей меня в этой жизни. Когда Нгуен Бинь начал войну против них в Кошиншине, я понял, что ждал этого часа. Теперь, если я действительно хотел отомстить французам, я обязан был помочь вашей борьбе всем, чем могу. Так я стал проводником для вьетнамских партизан. Помимо всего прочего, знание джунглей в родной Камбодже принесло небольшой заработок от ваших для моей семьи. Мы тогда жили впроголодь вместе с престарелыми родителями, питаясь в основном пауками «а-пинг», кузнечиками и личинками жуков. За ваши деньги я смог разжиться рисом, мы даже смогли начать им запасаться. Но однажды в нашу деревню нагрянули французские каратели, которыми командовал агент из Сюртэ с хриплым, прокуренным голосом, вдрызг пьяный. Я знал, что они ищут меня. По примеру партизан из Вьетминя, я заранее оборудовал в земляном полу дома тайный люк с подземным укрытием. Буквально за минуту до того как каратели вломились в наш дом, я скользнул в своё укрытие и плотно закрыл его люком из утоптанной земли. Моя самая младшая сестра, увидев карателей, так испугалась, что начала плакать навзрыд и громко кричать. Агент Сюртэ, не говоря ни слова, застрелил её из своего пистолета. Старуха-мать заголосила, и её начали бить. Моему дряхлому отцу приставили штык к горлу и заставляли смотреть, как четверо молодчиков зверски избивают мою мать, как её таскают за волосы и пинают в живот носками тупых армейских ботинок. Они всё допытывались, где я, но мать лишь продолжала причитать в голос, а отец немо наблюдать за ней в полном ступоре. Ему перерезали горло, но не смогли добиться ничего ни от матери, ни от братьев с сёстрами. Дети собрались вокруг Чанту, самой старшей девочки, они окружили её, уткнулись ей в подол, она гладила их по головам, но сама не могла оторвать взгляда от матери, которую убивали ударами прикладов по голове. Старуха перестала кричать, лишь когда ей вдребезги размозжили череп. Потом они принялись за Чанту, но девочка продолжала твердить, что не знает, где я, что не видела меня уже месяц. Она твердила это даже тогда, когда, одного за другим всех детей начали обливать бензином и поджигать у неё на глазах. Дети смотрели на неё умоляющими глазами, плакали, метались по хибаре, а она кричала им, чтобы они не боялись, что сейчас всё пройдёт, что мы вот-вот встретимся в чертогах небесного Ангкора, где жизнь будет намного лучше, чем здесь, и что в первую очередь мы устроим пир, на котором будет много-много сладостей и конфет. Её душили рыдания, но она продолжала сквозь всхлипы говорить про сладости и конфеты. Я всегда был добр к своим братьям и сёстрам, но я знаю, что никогда не заслуживал такой их любви. Чанту была последней, и я просто не могу говорить о том, что они с ней сделали. Она умерла в грязных объятиях пьяного агента Сюртэ — я знаю об этом, потому что всё это происходило над моей головой. Да, братик, я слышал всё это, и мне стоило нечеловеческих усилий оставаться всё это время в укрытии. Я знал, что если я выйду наружу и сдамся, они начнут пытать меня, и я им всё расскажу и про вас, и про вашу дислокацию, и про все ваши операции, и про все ваши планы. Мою семью от уготованной им участи это бы не спасло, а вашей войне против французов это нанесло бы смертельный удар. Никому и ничьим знаниям здесь вы не можете доверять так, как мне. Поэтому я прошу тебя, братик, заклинаю тебя всем, что осталось святого в этом мире, ты борись, борись против них, борись вместе с Зиапом, пока вы не перебьёте их всех. Это великий воин, который способен воздать должное этим чудовищам, чтобы души страждущих на том свете успокоились. Тогда, если будет угодно небу, успокоится и моя душа, ведь с тех пор я не спал ни одной минуты. Уже больше года мне мешают уснуть предсмертные детские крики…