Стен Надольный - Открытие медлительности

Не успел он вернуться на батарейную палубу, как раздался грохот и все вокруг осветилось ярким светом: совсем рядом взорвался корабль. Он услышал, как все кричат «ура!», повторяя то и дело название корабля. Среди этого ликования он уловил какой - то скрипучий треск, затем последовал толчок: датский корабль притиснулся к ним бортом. И вот уже кто-то запрыгивает через раскуроченный пушечный порт.

Джон поймал картинку: чей-то светлый сапог неожиданно показался в проеме и нащупал точку опоры, стремительное угрожающее движение, превратившееся в его сознании в застывшую картинку, из-за которой он перестал воспринимать все окружающее. В голове автоматически всплыло: «Мы им покажем!» Потому что именно сейчас была та самая ситуация, которую он себе представлял, когда впервые услышал эту фразу. Следующее, что он увидел, был широко раскрытый рот того самого впрыгивающего незнакомца и его, Джона, пальцы, сомкнувшиеся на шее неприятеля. Волею случая этот человек оказался в невыгодном положении, и теперь Джон, именно он и никто другой, мог его схватить!

Джон не умел отпускать. Если он кого-то поймал, то держал уже мертвой хваткой. В какой-то момент на периферии нижнего поля зрения появился пистолет. Это сразу же парализовало Джона. Он решил не смотреть туда и сосредоточил все внимание на своих пальцах, будто надеясь, что они помогут ему одержать победу над пистолетом, который теперь, со всею очевидностью, упирался ему в грудь. В голове застучала тревожная мысль, заглушая собою все остальные, эта тревога росла и росла, она росла неотвратимо и безудержно, пока не взорвалась: ведь этот человек может в любой момент спустить курок и убить его, и тогда он умрет или будет долго страдать, чтобы потом скончаться от ран. Вот он, тот самый миг, и никуда от него не деться. Он неотвратимо надвигался, спасения не было. Джон со всею отчетливостью вдруг ощутил свое собственное сердце, как всякий, кто знает — смерть предпочитает действовать наверняка. Почему же он не мог выбить пистолет или отскочить в сторону? Непостижимо, но ни того, ни другого он сделать не мог! Он продолжал держать противника за горло и думал только одно: тот, кто задушен, стрелять не может. О том же, что тот, кто еще не задушен, но близок к тому, потому что чьи-то пальцы все крепче сжимают ему горло, — что он-то и выстрелит скорее, об этом Джон, быть может, и хотел бы подумать, однако не мог, ибо в такой ситуации его мозг уже отключился и словно умер. В живых осталось только одно-единственное представление, что чем больше он будет давить на это горло, тем больше у него шансов отвести от себя опасность. Человек почему-то все не стрелял.

Для солдата он был слишком уж стар, наверняка за сорок. Никогда еще Джону не доводилось сидеть верхом на взрослом человеке, который годился ему в отцы. У него было теплое горло и мягкая кожа. Никогда еще Джон так долго не держался за другого. Вот он, настоящий хаос — когда собственное тело становится полем сражения, разыгрывающимся у тебя внутри. Ибо нервы, связанные с его пальцами, испытывали ужас от этого тепла и этой мягкости. Они чувствовали, как стиснутое горло — урчит! Вибрирует тихонько и дрожит, исторгая из себя бесконечно жалобное урчание. Руки исполнились ужаса, но голова от страха перед унижением быть убитой, она, эта предательница, которая, ко всему прочему, была не в состоянии родить ни одной правильной мысли, делала вид, будто ничего не понимает.

Пистолет упал, ноги перестали переступать, мужчина больше не двигался. Рана на плече, яркая кровь.

Пистолет оказался не заряжен.

Не послышалось ли ему, что датчанин как будто что-то сказал напоследок, будто он сдается? Джон сидел и смотрел на горло убитого. Как он боялся этого унижения, умереть насильственной смертью. Но раздавить самому живой организм, по причине опоздания, только потому, что твой страх не успел вовремя улетучиться, — это похуже, чем просто потерять голову. Это гораздо оскорбительнее, такое бессилие, чем то унижение, которого он страшился. Теперь, поскольку он остался в живых и его голове пришлось впустить остальные мысли, битва внутри его тела продолжилась: руки, мускулы, нервы, все отказывалось подчиняться, и с этим мириться было нельзя.

— Я убил его, — сказал Джон. Он дрожал.

Достопочтенный господин с вытянутым черепом

посмотрел на него усталыми глазами. То, что он услышал, нисколько не тронуло его.

— Я все давил и давил и никак не мог остановиться, — продолжал Джон. — Я слишком медлительный для того, чтобы уметь вовремя остановиться.