Стен Надольный - Открытие медлительности

Капитаном корабля был не кто иной, как Мэтью. Он все-таки вернулся, хотя давно уже считался пропавшим без вести. Джону Франклину как раз исполнилось пятнадцать.

— Неладно с ним, — вынужден был признать даже Мэтью, который приходился ему теперь дядей и потому старался еще больше оберегать его, защищая от нападок других, например от лейтенанта Фаулера.

Джон частенько стоял, не зная, что делать, и всегда там, где он больше всего мешал.

— От него никакого проку, — заявил Фаулер.

— Он многое умеет, — возразил Мэтью, — только еще не отошел от контузии.

«Сколько он будет отходить, — подумал Фаулер. — С Копенгагена уж месяц прошел».

Палубой ниже ораторствовал Шерард:

— Джон знаете какой силач! Он голыми руками придушил одного датчанина. Мы с ним друзья, уже давно!

Иногда Джон улавливал, что говорят про него. От таких разговоров он еще больше страдал. Они, конечно, говорили все это по доброте, и ему не хотелось их подводить. Но что делать с собой, он не знал, а от таких хвалебных речей и вовсе сникал. По ночам, если к нему не являлись те убитые, что лежали на дне морском, ему снилась странная фигура. Она была симметричной и гладкой, без углов: такая милая, упорядоченная поверхность, не прямоугольник и не круг, с регулярной разметкой внутри. В какой-то момент эта фигура неожиданно менялась, искажаясь до неузнаваемости. Она разъезжалась в разные стороны, рассыпалась на части и снова собиралась в негеометрическую рожу, мерзкую и страшную. От нее исходила такая угроза, что Джон просыпался в холодном поту и боялся снова заснуть.

«Испытатель», звавшийся некогда «Ксенофоном», был когда-то славным корветом, который немало успел повидать на своем веку и теперь был отправлен на заслуженный отдых. В самый разгар войны с Францией командование флотом не могло выделить другого судна для научных целей.

— Когда мне говорят о научных целях, я уже знаю, готовь насос! — заявил комендор Колпитс. — А еще такое название — «Испытатель»! Хоть бы переименовали, что ли! С таким названием только испытывать судьбу.

Мистер Колпитс играть с судьбою не любил. В Гравезенде он выписал все несчастливые дни на три года вперед. Гадалка, предсказывавшая будущее по звездам, сказала ему:

— Смотрите не пропадите вместе с кораблем. Если вы переживете крушение, будете долго жить.

То, что команда выучила это наизусть еще в Ширнессе, говорило скорее не в пользу мистера Колпитса.

Перед выходом в море Мэтью зачитал вслух основные правила и под конец сурово добавил:

— Звезды сообщают нам только о том, где в настоящий момент находится наше судно, и больше ничего!

Почти вся команда была родом из Линкольншира. Как будто Мэтью нарочно обшарил всю округу в поиске тех, кто готов был променять крестьянскую жизнь на дальние странствия, и собрал на одном корабле немногочисленных храбрецов, не страшащихся моря. Братья Керкби, близнецы, были городские, из Линкольна. Они славились своей силой. Рассказывали, что однажды они вдвоем протащили в гору целую повозку, полную людей, и довезли их до самой церкви, потому что тогда быки не выдержали и свалились. Братья были очень похожи, и различить их можно было только по речи. Стенли всегда приговаривал: «Это то, что лекарь прописал!» Олоф по всякому поводу говорил только: «Первый сорт!» — независимо от того, говорил ли он о погоде, табаке, выполненной работе или супруге капитана, — все у него было «Первый сорт!».

Кроме того, был еще Мокридж, косоглазый штурман с глиняной трубкой. Один глаз у него был говорящий, другой — слушающий. Когда Джон смотрел на слушающий глаз, он понимал слова еще до того, как они успевали прозвучать. Надежнее, однако, было смотреть на глаз говорящий.

Мистер Фаулер и мистер Сэмюэль Флиндерс были лейтенантами и отличались заносчивостью, свойственной многим представителям этой породы. Команда называла их ветродуями за то, что они любили похвастаться.

Семьдесят четыре человека, три кошки и тридцать овец составляли народонаселение корабля. Через два дня Джон уже выучил всех, включая овец и ученых. К числу последних принадлежали: один астроном, один ботаник и два художника. У каждого из них был свой слуга. Натаниэл Белл был тоже мичманом. Ему было неполных двенадцать лет. Он страшно скучал по дому и начал уже тогда, когда они стояли еще на рейде в Ширнессе, хотя при нем были три его старших брата, которые, как могли, утешали его. Даже знакомый овечий запах, который распространялся по всему кораблю, не помогал, а только усугублял его страдания.