Роберто Боланьо - Третий рейх

Покинул свой номер в семь часов утра. До этого несколько часов просидел на балконе, дожидаясь, пока рассветет. Когда взошло солнце, я закрыл балкон, задернул шторы и, оставшись в темноте, стал искать, чем заняться, чтобы убить время. Принять душ. Переодеться. Было бы замечательно начать с этого день, но я продолжал стоять как истукан, ощущая свое взволнованное дыхание. Через неплотно прикрытые занавески начал просачиваться свет нового дня. Я снова открыл балкон и долго глядел на пляж и еще неясный силуэт велосипедной цитадели. Блаженны те, у кого ничего нет. Блаженны те, кого такая жизнь наградит в будущем ревматизмом; те, кому везет в игре; те, кто по своей воле отказался от женщин. На пляже в эти часы не было ни души, хотя с соседнего балкона до меня долетали возбужденные голоса, лопотавшие по-французски. Только французы способны ругаться в седьмом часу утра! Я опять задернул шторы и попытался раздеться, чтобы пойти под душ, но не смог. При таком освещении ванная напоминала камеру пыток. С трудом заставил себя открыть кран и вымыл руки. Хотел вымыть и лицо, но обнаружил, что руки у меня онемели, и решил отложить это занятие на потом. После этого выключил свет и вышел из номера. Пустынный коридор был освещен только в начале и конце несколькими наполовину скрытыми лампочками, отбрасывавшими слабый желтоватый свет. Я бесшумно спустился по лестнице на площадку перед первым этажом. Оттуда мне был хорошо виден в зеркало затылок ночного портье, возвышавшийся над стойкой. Он конечно же спал. Я повернул обратно, поднялся на второй этаж и зашагал по коридору куда-то вглубь (в северо-западном направлении), прислушиваясь к звукам на кухне, где, по моим предположениям, уже могли находиться повара, что, впрочем, было в высшей степени сомнительно. В начале моих блужданий по коридору тишина царила абсолютная, но чем дальше, тем явственнее слышались астматические хрипы, через равные промежутки времени нарушавшие монотонное безмолвие дверей и стен. Дойдя до конца, я остановился: передо мною была деревянная дверь с мраморной табличкой в центре, на которой черными буквами было написано стихотворение (так мне показалось), состоявшее из четырех строк. О чем оно, я не понял, так как текст был на каталанском. Я поднес руку к двери и легонько нажал. Она сразу же открылась. Передо мной была та самая большая темная комната, описанная Кларитой. Я с трудом различил очертания окна; воздух здесь был застоялый, но при этом лекарствами не пахло. Я собирался уже закрыть дверь, которую так безрассудно открыл, как вдруг услышал голос, доносившийся как бы ниоткуда и в то же время отовсюду сразу. Голос, сочетавший в себе противоположные свойства: он был ледяной и теплый, угрожающий и приветливый.

— Проходите. — Он говорил по-немецки.

Я коснулся рукой обклеенной обоями стены и сделал наугад несколько шагов вперед, преодолев жгучее желание захлопнуть дверь и удрать.

— Кто вы? Проходите. Как вы себя чувствуете? — Казалось, голос звучит из магнитофона, но я знал, что это говорит муж фрау Эльзы, возлегающий на своей гигантской, скрытой от глаз кровати.

— Я Удо Бергер, — сказал я в темноту, не двигаясь дальше. Я боялся, что если сделаю еще шаг-другой, то налечу на кровать или какую-нибудь другую мебель.

— А, наш юный немец Удо Бергер. Как вы себя чувствуете, Уд о Бергер?

— Прекрасно.

Из какого-то немыслимого закутка до меня донеслось удовлетворенное бормотанье. А затем:

— Вы меня видите? Что вам угодно? Чем обязан чести лицезреть вас?

— Я подумал, что нам необходимо поговорить. По крайней мере, познакомиться, обменяться мнениями как цивилизованные люди, — тихо проговорил я.

— Превосходная мысль!

— Но я вас не вижу. Я ничего не вижу и… Так очень трудно беседовать…

Я услышал, как он заворочался под накрахмаленными простынями, затем застонал, тут же выругался, и наконец метрах в трех от того места, где я стоял, зажглась лампа на ночном столике. Сбоку от нее я увидел мужа фрау Эльзы в наглухо застегнутой пижаме цвета морской волны. Он улыбался: вы такая ранняя пташка или еще не ложились? Пару часов соснул, — небрежно ответил я. Ничто в этом лице не напоминало прежний образ десятилетней давности. Он быстро и ужасно постарел.

— Вы хотели поговорить со мной об игре?

— Нет, о вашей жене.

— О моей жене… Но моей жены, как изволите видеть, сейчас здесь нет.

Только сейчас я вдруг задумался над тем, что фрау Эльза и в самом деле отсутствует. Ее муж тем временем закутался в простыни до самого подбородка. Я же начал инстинктивно озираться по сторонам, опасаясь, что все это дурная шутка или ловушка.