Роберто Боланьо - Третий рейх

В три часа ночи я, не раздеваясь, улегся на кровать и раскрыл все ту же книжицу про Флориана Линдена.

Проснулся я около пяти с ощущением тяжести в груди. Я не понимал, где я, и лишь через несколько секунд с трудом сообразил, что по-прежнему нахожусь в гостинице.

По мере того как уходит лето (а вернее сказать, по мере того как исчезают его приметы), в «Дель-Map» начинают слышаться такие звуки, о которых мы раньше и не подозревали: трубы, например, кажутся теперь пустыми и более длинными. Глухой и монотонный шум лифта вдруг сменился диким скрежетом. Ветер, расшатывающий оконные рамы и петли, с каждым днем усиливается. Краны умывальника начинают гудеть и трястись, перед тем как из них польется вода. Даже запах искусственной лаванды в коридорах выветривается гораздо быстрее, сменяясь невыносимым смрадом, от которого на рассвете возникает ужасный кашель.

Подозрителен этот кашель! Как подозрительны и эти шаги по ночам, которые ковер не в силах до конца приглушить!

Но если ты выглянешь в коридор, сгорая от любопытства, то что увидишь? Ничего.

Проснувшись, обнаруживаю в комнате Клариту, она стоит в изножье кровати в своей форме горничной и смотрит на меня. Не знаю, почему от ее присутствия мне так радостно. Я улыбаюсь и приглашаю ее лечь ко мне в постель, но почему-то безотчетно обращаюсь к ней по-немецки. Каким образом Кларита меня поняла — загадка, но это так: она предусмотрительно запирает дверь изнутри и ныряет ко мне под бок, ничего с себя не сняв, кроме туфель. Как и в прошлый раз, от нее пахнет крепким табаком, и это весьма пикантно для такого юного создания, как она. Традиционно от нее должно было бы разить чесночной колбасой или, на худой конец, мятной жвачкой. Слава богу, она не следует традиции. Я ложусь сверху, задрав ей юбку до пояса, и если бы не ее колени, отчаянно сжимающие мои бока, можно было бы подумать, что она ничего не чувствует. Ни шепота, ни стона. В любви Кларита поразительно сдержанна. Когда мы кончили, я, как и в первый раз, спросил, хорошо ли ей было. Она утвердительно кивает, быстро соскакивает с кровати, поправляет юбку и, пока я иду в туалет, как ни в чем не бывало принимается за уборку, на сей раз, правда, внимательно следя за тем, чтобы не стряхнуть на пол фишки.

— Ты наци? — слышу я ее голос, вытирая пенис туалетной бумагой.

— Что ты сказала?

— Я спрашиваю: ты наци?

— Нет. Скорее уж антинаци. С чего это вдруг ты так решила, из-за игры? — На коробке от «Третьего рейха» нарисована свастика.

— Волк сказал, что ты наци.

— Волк ошибается. — Я впустил ее к себе, чтобы продолжить разговор, пока она будет принимать душ. По-моему, Кларита настолько невежественна, что, если ей сказать, что, допустим, в Швейцарии правят нацисты, она поверит.

— Никого не удивляет, что ты так долго возишься с уборкой у меня в номере? Никто тебя не ищет?

Кларита сидит, сгорбившись, на краешке унитаза, словно стоило ей встать с постели, как на нее обрушилась неведомая болезнь. Не заразная ли? Комнаты обычно убирают по утрам, сообщает она. (Я — особый случай.) Никто ее не ищет и не контролирует, работы у нее хватает, а мириться с постоянным надзором за такую зарплату она бы не стала. Что, и фрау Эльза за ней не следит?

— Фрау Эльза другая, — говорит Кларита.

— Что значит другая? Она позволяет тебе делать все, что ты захочешь? Закрывает глаза на все твои дела? Опекает тебя?

— Мои дела — это мои дела. Какое отношение к ним имеет фрау Эльза?

— Я имел в виду, что она закрывает глаза на твои романы, твои любовные приключения?

— Фрау Эльза понимает людей. — Ее сердитый голос почти не слышен за льющейся водой.

— И поэтому она другая?

Кларита не отвечает. Но и не делает попыток уйти. Разделенные уродливой пластиковой занавеской, белой в желтый горошек, мы оба тихо чего-то ждем. Мне вдруг становится ее очень жалко и хочется ей помочь. Только как это сделать, если я и себе-то самому бессилен помочь?

— Извини, что пристаю к тебе, — сказал я и пошел к двери.

Мое тело, частично отраженное в зеркале, и тело Клариты, съежившееся возле унитаза, словно речь шла не о девушке (сколько ей лет, шестнадцать?), а о холодном теле старухи, в конце концов наложились одно на другое, взволновав меня до слез.

— Ты плачешь, — растерянно улыбнулась Кларита.

Я провел полотенцем по лицу и волосам и пошел одеваться. Она осталась вытирать мокрые плитки пола.

Где-то в джинсах у меня лежала пятитысячная купюра, но, порывшись по карманам, я ее не обнаружил. С трудом набрав три тысячи мелкими деньгами, я отдал их Кларите. Она взяла, ничего не сказав.