Камен Калчев - Софийские рассказы

Я прошел через двор, почти не заметив фонтанов. Сегодня их струи взлетали особенно высоко — в честь дня моего рождения. Это здорово! Радость, счастье, даже если они кратковременны, так нужны нам… Я шел по аллее, посыпанной песком, и слышал, как он скрипел у меня под ногами.

Я чувствовал себя абсолютно здоровым. Еще одно рентгеновское исследование — и я покину этот санаторий. Надену свой белый летний костюм и возвращусь в созданный мною, моими руками, в годы моей молодости новый город… Я буду счастлив, здоров, у меня будет новая профессия.

Миновав двор, подошел к железной ограде. Стоя у калитки, с вахтером разговаривала женщина в белом платье. Чуть поодаль я увидел детскую коляску. Мне стало все ясно. Я был в растерянности — подходить или не подходить к женщине с детской коляской. Но Виолета увидела меня и замахала рукой.

— С днем рождения! — закричала она издали.

Я не знал, что ей ответить. Детская коляска смущала меня.

Нажав на железную калитку плечом, я открыл ее с помощью вахтера. Подошел к Виолете, протянул руку.

— Здравствуй, Виолета! Спасибо за то, что пришла! — пробормотал я, не смея взглянуть на коляску.

Виолета протянула мне принесенные цветы и конфеты и показала на коляску:

— Посмотри! Настоящая принцесса!..

Почему, однако, «принцесса»? Ну ладно, пусть будет так. Я взял цветы и конфеты и подошел к коляске. Виолета отбросила кружевное покрывало.

— Посмотри на нее! Правда же принцесса?

— Да, Виолета, — сказал я, покраснев от смущения. — Похожа на тебя.

— Да. Все так говорят.

— Вылитая ты! Как две капли воды.

— Мне тоже так кажется.

Передо мной розовело курносое личико с соской во рту.

— Какая выразительная, правда? — спросила Виолета.

— Да, Виолета.

— Целиком соответствует своему имени.

— Как ее зовут?

— Улыбка…

— Как-как? — переспросил я.

— Улыбкой зовут. Правда здорово?

Мне стало жаль это маленькое существо. Всю жизнь она должна носить это странное имя. А из-за чего? Из-за неуемной фантазии своей матери. Нет, Виолета никогда не изменится. Мне захотелось ее отругать, однако я не посмел это сделать. Обстановка была неподходящей. Пусть Виолета радуется. Пусть ликует, сколько ей хочется!

— Ты знаешь, Улыбке уже три месяца и пять дней…

— Не знаю, Виолета.

— Хочешь, я ее разбужу?

— Что ты, Виолета! Пусть спит.

— Она уже давно спит. Ты должен посмотреть, как она выглядит, когда открывает глазки. А когда Улыбка спит, она не такая выразительная… — Виолета наклонилась и тихонько потрепала ребенка за нос. Девочка зашевелилась и открыла глаза. — Посмотри! Какие чудесные глаза!

— Да, они похожи на твои.

— И лоб как у меня, — продолжала она, — и брови. Хочешь подержать ее на руках?

— Ну что ты, Виолета!

— Нет, нет, попробуй! Посмотри, какая она тяжеленькая… Скоро уже будет пять килограммов триста граммов… Я ее каждый день взвешиваю… Пожалуйста, попробуй! Почему бы тебе не попробовать? Она очень любит, когда ее держат на руках.

Восторженная мать вытащила ребенка из коляски и подала мне. Я взял. Девочка действительно была тяжелой. Я подержал ее перед своим лицом и, сам не зная почему, как будто это бессловесное пока существо могло мне ответить, спросил:

— Как тебя зовут?

Виолета взяла девочку из моих рук, потому что боялась, как бы я ее не уронил, и снова положила в коляску, посмеиваясь над моей неопытностью:

— Не привык! Ты и представить себе не можешь, какая она сладкая!

Мы вышли на территорию санатория, на обсаженную липами аллею. Виолета меня почти не замечала. Она была занята только Улыбкой.

— Ну-ка, моя девочка, спой, спой дяде песенку.

Я шел с другой стороны коляски и боялся, что младенец действительно вот-вот запоет. Однако этого, слава богу, не случилось. Девочка мурлыкала, не выпуская изо рта соску, а мать продолжала строить ей всевозможные рожицы.

Я не узнавал Виолету. С нею произошла какая-то перемена. Мы сели на скамейке в глубине тенистой аллеи. Улыбка, не выпустив соску изо рта, снова уснула. Наконец-то мы с Виолетой могли нормально поговорить.

Трудно передать наш разговор. Это были отрывочные мысли, которые появлялись и столь же быстро исчезали. Это были восклицания и угрозы, вздохи и вспышки радости.

Я понимал Виолету и не хотел ей перечить. Радость, хоть и с большим опозданием, все же пришла к ней.

У меня не было никаких оснований напоминать ей о прошлом, когда все, а главное — этот ребенок с соской во рту, говорило о будущем. И я слушал терпеливо, с глупой, доброжелательной улыбкой. В разговоре Виолета неожиданно коснулась чего-то из прошлого, стрельнув в меня взглядом, готовая стереть в порошок. Она знала о моей встрече… Да, в этом мире тайн не существует… Смиренно склонив голову, я ждал, когда ее отсекут.