Камен Калчев - Софийские рассказы

В санаторий меня привезли в апреле. Сейчас наступил май. Зазеленела дубовая роща, расцвел шиповник, пошла в рост трава. Скоро зацветут липы. Я всегда очень любил липовый цвет. Он напоминал мне о моем детстве, когда мама заваривала липовый чай от кашля и простуды. Яблони в саду уже отцвели. В это лето ожидался хороший урожай яблок. Каждый вечер и каждое утро, на рассвете, когда еще не взошло солнце, пели соловьи. Красиво пели. Я подолгу стоял у окна, слушая их трели. И о чем только не думал я в это время! Больше всего меня интересовала Виолета. Я ничего не знал о ней. Как она живет? Где?

Времени у меня было достаточно. Утром вставал, завтракал, слушал по радио последние известия и принимал необходимые процедуры для укрепления здоровья. Врачи обещали, что проведут еще одно рентгеновское обследование, а потом выпишут меня как абсолютно здорового.

Иногда, прислушиваясь к доносящимся из леса мелодиям, я сердился на Виолету. Почему она до сих пор не дала о себе знать? Неужели она так и не заглянет ко мне? Эта мысль часто занимала меня — и утром, и вечером.

Я чуть не забыл о своем дне рождения. Проснулся, позавтракал, послушал по радио новости и стал возле окна, опершись о подоконник. Солнце поднялось высоко над лесом, и соловьи замолкли. Шумели во дворе фонтаны, рассыпая вокруг себя алмазную пыль. Плававшая над ними радуга наполняла меня какой-то надеждой. У меня не было оснований грустить или пугаться призрака несчастья. Я смотрел в окно санатория, и все казалось мне радостным, чистым, без единого темного пятнышка. Все купалось в лучах солнца. Я вдруг вспомнил поэта, который спал вечным сном на кладбище нашего нового города. Невозможно было поверить, что его уже нет на свете. Мы были ровесниками, поэтому я и хотел его понять. В наших судьбах было что-то общее. Я остро ощущал родство наших душ.

Каждое утро ко мне в палату входила русоголовая сестра, чтобы измерить температуру и сказать своим мелодичным голосом: «Доброе утро, люди!» Я был в палате один, но она все равно говорила: «Доброе утро, люди!» — и этим напоминала мне о поэте, моем одногодке, и радовала меня. Я был благодарен ей. Она несла в своих руках жизнь. Я смотрел на ее руки и не мог не порадоваться. Они были мягкие, чистые, белые, словно созданные для того, чтобы приласкать уставших, которым никто до сих пор не говорил: «Доброе утро, люди!» Я благодарил ее и спрашивал, любит ли она поэзию, а она застенчиво улыбалась, потому что прятала толстую тетрадку стихов, которые писала в часы ночного дежурства.

Нынешним утром я не слышал ее приветствия. А может быть, это мне показалось. Впрочем, я видел букетик белых маргариток, набранных на лугу, раскинувшемся за рощей. Траву на нем еще не косили, но пообещали позвать меня, когда будут косить, чтобы я порадовался. Все знали, что я из крестьян. Я любил лежать на свежей, только что скошенной траве, когда вокруг еще шныряли кузнечики и божьи коровки, вспугнутые косарями.

Я не знал, кто собрал эти маргаритки, но мысленно видел белые руки девушки, которая желала, чтобы каждое утро было добрым для людей.

Стоя у раскрытого окна, я наслаждался солнцем. Мне сказали, что сегодня разрешат погулять у фонтанов. Я пойду, набросив на плечи легкий халат, и буду радоваться теплому дню. Я не простыну, не заболею.

Тут я увидел, что по каменной лестнице бежала девушка в белом халате и издали махала мне рукой. В улыбке ее таилось что-то загадочное. Что же такое случилось?

Девушка принесла мне записку и сообщила:

— К вам идут на свидание!

Я пробежал записку глазами и ничего не увидел, кроме имени «Виолета».

— А где же посетительница? — спросил я медсестру.

— Ожидает у входа…

«Посетительница»! Получилось очень глупо, мне даже стало стыдно за себя. Неужели я настолько забыл Виолету, что мог ее так назвать? Я смотрел на записку, не веря своим глазам. Виолета!

Я медленно шел по длинному коридору, и мои руки и ноги становились все тяжелее. Мне тридцать девять… Прекрасный возраст. Мужской возраст. Зрелый возраст.

Я спустился по каменной лестнице, слегка придерживая халат. Сам не желая того, нащупал подбородок, потому что брился вчера, и посмотрелся в зеркало, висевшее в вестибюле на первом этаже. И тут я увидел, что щетина моя отросла. Ну и пусть. В конце концов у меня не было никаких обязанностей перед Виолетой, нас ничто не связывало, кроме старой дружбы, прерванной десять лет назад не по моей вине…

Значит, она не забыла меня. Просто осень и зима, наполненные дождями и туманами, мешали ей найти меня. Теперь пришла весна, первые лучи проснувшегося солнца указали Виолете путь ко мне.