Камен Калчев - Софийские рассказы

Вечером решил поехать в Софию. Услышал от кого-то, что туда нужно отвезти кислородные баллоны. Пришел на автобазу к бригадиру Иванчеву и попросил послать меня в Софию. Тот долго суетился, звонил кому-то по телефону, потом велел мне подождать. Оказалось, что необходимость действительно есть. Туда нужно отвезти баллоны, а оттуда привезти листовое железо.

Я в нетерпении вертелся около телефонного аппарата, посматривая во двор автобазы. Рабочие погрузили баллоны, приспособили сбоку от кабины табличку с красным флажком — опасный груз. Я взял с собой кое-что из еды, одеяло и сел в кабину.

— Не беспокойся, — сказал я Иванчеву, положив руки на баранку, — утром буду здесь! В крайнем случае к вечеру!

Он замахал руками:

— Давай, давай, выметайся! — Глаза его были добрыми-добрыми. Он понимал меня, и его сказанное добродушным тоном «выметайся» говорило о многом.

Выбравшись за ворота автобазы, я взял курс на Софию.

Багровый закат неожиданно сделался синим, легкая тень легла на поля. Смеркалось.

В Софию я прибыл после полуночи. Остановил машину на одной из тихих улочек и проспал в кабине до рассвета. Разбудил меня какой-то милиционер. Он сказал, что стоянка машин на этой улице запрещена. Я поблагодарил его, растер лицо, быстро сориентировался. Мне надо было сдать баллоны, загрузиться а поискать Виолету. Но где ее искать?

Почему-то мне казалось, что она уехала к своей старой тетке, которая жида здесь, в Лозенце. Этот район города был мне хорошо знаком, так как в этих местах я жил какое-то время после 1956 года.

Старушка жила в многоэтажном кооперативном доме: корпус «Г», блок «В», пятый этаж, квартира 36. Еле нашел ее. Когда-то на этом месте стоял полуразвалившийся старенький домик, а сейчас высилась громада жилого дома, в котором старушка и любовалась Витошей со своего пятого этажа.

Я долго звонил, стоя перед покрытой лаком дверью с латунной ручкой. Наконец старушка открыла, правда, не мне, а собачонке, которую вывела на лестничную клетку, и увидела меня. Вначале она испугалась, видно, к ней редко заходили люди, но, когда я объяснил ей, кто я и зачем пришел, она успокоилась. Разумеется, она меня не узнала, и это было хорошо, иначе последовало бы приглашение войти в прихожую. До конца разговора мы так и простояли на площадке, а собачонка все крутилась у ног старушки.

Старушка удивилась, узнав, что Виолета жива, ведь она считала ее умершей. Она вспомнила, что в 1951 году, когда Виолета жила в общежитии, с нею жил один непутевый злодей… Этим злодеем был я, но она меня не узнала, а я молчал, чтобы зря не тревожить старую женщину. Не дай бог, еще упадет здесь на лестнице! Что я с нею буду делать?

— Филипп, Филипп! — вдруг закричала она. — Там нельзя оправляться! Безобразник!

Но собачонка уже подняла лапу перед дверью соседей. Расстроенная старушка взяла Филиппа на руки и ушла в свою квартиру. Я не успел даже попрощаться с ней. Может быть, она догадалась, что я и есть тот «злодей»? Дверь захлопнулась перед моим носом, и я остался один. Холодно блестела латунная ручка. Было тихо. Держась за перила, я спускался вниз по лестнице. Я устал от эгоизма людей. Что сделал с нами 1951 год?!

Вышел на улицу и снова уселся в кабину машины, чтобы продолжить свой поиск. В кузове позвякивал металл, словно предупреждая меня о том, чтобы я не увлекался, но поиски все больше и больше захватывали меня. Я должен ее найти! Доходило до того, что я останавливался перед какими-то кафе и входил в них будто бы для того, чтобы выпить бутылку лимонада, на самом же деле — чтобы увидеть сидящих за столами людей. Мне все казалось, что среди них я увижу Виолету и Евгения Масларского. Конечно, их я не нашел. К тому же я наконец понял, что этот сопляк давно оставил ее. Что ему делать с ней в кафе? Ко всему прочему она вся в синяках. Он бы ни за что не показался сейчас с ней в кафе. Мне опять стало мучительно обидно за нее.

А я? Надо ли мне вообще думать о ней? Всю дорогу я думал об этом. Люблю ли я ее или ревную? А может, жалею? Или я просто тоскую по прошлому, по ушедшим годам? И все это из-за одиночества, безысходности, отчаяния…

Возможно, все пережитое ожесточило меня, но не настолько, чтобы я отказался от своего поколения, забыл Виолету, повернулся спиной к тому, что делали все. Мы остались хорошими парнями, даже признав свою вину, хотя и не были виновны. Мы приняли удар на себя. Когда нас обвинили в измене родине и делу коммунизма, мы решили умереть, как умирали наши товарищи в прошлом, — во имя родины, во имя коммунизма! У нас ничего не осталось. Мы потеряли свою любовь, свои семьи… Но будущее было за нами. Мы умерли за него, а сейчас рождались вновь, во имя этого будущего! Вот каким был наш оптимизм. Пройдут века. Наши потомки полетят на другие планеты. Но старая Земля останется планетой людей. Сюда будут возвращаться все, кто устал от скитаний. На ней мы построим коммунизм. Земля наполнена мудростью и страданиями. На Земле жил Ленин, жил Маркс. Жили и мы — Марин Масларский и Виолета Вакафчиева, грешница. В 1951 году мы пострадали. В 1956 году мы вновь вернулись на Землю. Я колешу по дорогам на своей машине. Виолета разносит книги. Мы плутаем. Но мы вновь обрели под ногами почву. И в этом наш оптимизм. Сражения еще не закончились. Октябрь отшумел, и Сентябрь прошел. Но сражения продолжаются. И в этом наш оптимизм, наша вера.