Джон Ирвинг - Свободу медведям

И Валлнер почти в рифму произнес свои позывные, он мелодично прогудел их в ночи.

Вратно и Готтлиб сидели и дремали, а проснувшись, они обняли друг друга, посмеявшись в свои двухлетние бороды, и снова задремали, оставив тумблер радио на приеме. Один раз они расслышали бормотание Валлнера, сонное и едва уловимое:

— Спокойной ночи, командир Ват. Сукин ты сын!

На что Ват лишь усмехнулся в темноте.

Еще до рассвета Вратно и Ват уложили вещи на мотоциклы и проехали четыре мили на север, к Лимбасу. Затем они спрятали одежду и мотоциклы и, прихватив снятое радио с собой, прошли еще четверть мили к северу вдоль линии горного хребта, встретив восход солнца, которое выходило из-за шпиля церкви Лимбаса. Потом они разбили лагерь меньше чем в миле от него, имея перед собой полный обзор дороги на Марибор.

Они пробыли там весь следующий день и ночь без еды и света. Ночью они настроились слушать Валлнера, но услышали лишь помехи и коды — ни один из них не был назван голосом Валлнера. Только утром им удалось расслышать громкий номер, произнесенный Гортцем, а один раз, вскоре после полудня, Гортц произнес:

— Валлнер совсем свихнулся, — на что Бронски ответил, что Валлнер всегда был немного того.

Затем неизвестный глушащий голос потребовал:

— Командир Гортц, используйте свой номер, пожалуйста.

И Гортц пообещал, что будет.

В тот же день Готтлиб заметил неряшливо одетого Гейне Гортца на одном из мотоциклов модели «38», 600 кубических сантиметров, без коляски. За ним следовал Бронски, за которым Ват мог наблюдать из-за гребня.

Той же ночью через Лимбас были переброшены большие силы, за которыми из тайного укрытия наблюдали. Едва только их хвост скрылся из Лимбаса, как мой отец совершил набег на городскую сыроварню и вернулся с молоком и сыром.

Они пробыли неподалеку от Лимбаса еще два дня, когда увидели очередное передвижение немцев — на этот раз с неопознанными мотоциклистами-разведчиками. В любом случае они были не из «Балкан-4» — возможно, это был какой-то австрийский дивизион. Они разведывали дорогу для измученных войск, которые следовали в беспорядке — без «пантер», с несколькими грузовиками и джипами. Они двигались, забыв о дисциплине: некоторые солдаты ехали без шлемов, у многих отросли совсем не немецкие бороды. Это была удача, и мой отец с Готтлибом решили воспользоваться ею. Они присоединились к мотоциклистам со стороны Марибора, встретив их на дороге и сказав, что у них проблемы с мотором, из-за чего они отстали от соединения «Балканы-4». Их накормили, мотоциклы заправили горючим, и они покатили в Марибор, не имея понятия, отступают они от линии фронта или наступают.

На самом деле это не имело значения. Когда мотоциклистов разместили по казармам, Готтлиб заявил, что он и его подручный намерены догнать свой прежний дивизион.

За небольшую плату они припрятали свои мотоциклы в сарае одной проститутки в так называемом Старом городе, затем скрутили и ограбили немецкого офицера в жилой части города — весьма хитроумно переодев его в потрепанные обноски Боршфы Дарда, после чего они отыскали банщика, который привел в порядок их бороды, заставив их буквально блестеть. Одетые в форму, они заявились в город — ни дать ни взять два солдата, вышедшие вечером поразвлечься и погулять.

Но мой бог! Неужели Готтлиб Ват рассчитывал найти в ночном Мариборе местечко, в котором не оказалось бы остатков «Балкан-4»?

Возможно, Готтлиб Ват надеялся, что двухлетняя борода сделает его неузнаваемым. Как бы там ни было, он расслаблялся среди солдат в подвальчике «Святой. Бенедикт». Там оказалась турецкая танцовщица с подозрительно югославским именем Яренина, исполнявшая танец живота, — ее танцующий живот носил след кесарева сечения. Пиво было жидким. И что удивительно — никаких усташей в форме вермахта нигде не попадалось. Но над стойкой бара висело увеличенное фото, сплошь утыканное дротиками, — усташи в форме вермахта маршируют вместе с партизанами! Где-то в Хорватии.

Мой отец старался правильно произносить умляуты: он чувствовал, что их бороды выглядят подозрительно.

Было уже очень поздно, когда Вратно последовал за пошатывающимся Ватом в холодную мужскую уборную. От писсуаров поднимался пар; в кабинке вокруг ужасной отхожей дыры потрескался кафель. Какой-то мужчина со спущенными штанами покачивался на пятках, едва не опрокидываясь назад, над дырой — он схватился за поручень, чтобы не упасть. Четверо парней пускали пар над писсуарами, еще двое вошли вместе с отцом и Готтлибом.