Джон Ирвинг - Свободу медведям

— Ты же не сама это сделала, да? — выдохнул я.

— А ты не станешь меня хватать, да? — прошептала Галлен.

Я опустил руки на дно ванны и поцеловал ее за ухом дважды. А она легко дотронулась руками до моей груди, всего лишь кончиками пальцев — даже не положила на нее ладонь. Ее голова по-прежнему прижималась к моему плечу; она притронулась ко мне так осторожно, как только могла. Я почти не чувствовал ее веса. Она походила на длинную, слегка оглушенную рыбу — хладнокровную и спокойную, но трепещущую в руке.

— Мне пора, — сказала она.

— Почему я должен лежать в ванне? — спросил я.

— Думаю, вовсе не должен.

— А где Зигги?

— Собирает для тебя цветы.

— Собирает для меня цветы?

— Да, — подтвердила Галлен. — Он раздобыл вазу с водой и собирается наполнить ее лепестками форситии.

Затем деревянный постамент под ванной скрипнул, и моя Галлен мелькнула через комнату, так же беззвучно, как и ее тень; яркий прямоугольник дверного проема сомкнулся со всех сторон, и мой свет исчез, словно капля воды в губке.

Так пишет Зигфрид Явотник, бездарный поэт и тугой на ухо певец — собиратель лепестков форситии в одолженную им вазу с водой.

Никто до этого не посвящал мне стихов, поэтому я сказал:

— Мне кажется, у тебя не все в порядке с рифмой.

— Тебе не следовало вылезать из ванны, — заметил Зигги. — Ведь ты мог запросто поскользнуться и разбить вдребезги свою глупую башку.

— Цветы просто великолепны, Зиг. Я хочу поблагодарить тебя за них.

— Ну, на самом деле они не только для тебя, — сказал он. — Они для нашей комнаты.

— Это очень красивая комната, — сказал я.

У нас было большое, забранное железной решеткой окно с глубоким выступом; распахнутое настежь, оно впускало в комнату шум водопада. Окно выходило во двор замка, из него мы могли видеть свой мотоцикл, припаркованный под самым пышным кустом форситии, — великолепный остов совершенного механизма, такого нелепого в желтых цветах сада.

В комнате стояло две отдельные кровати, отгороженные друг от друга резной подставкой для журналов. Одна постель была разобрана: простыня откинута без единой морщинки, подушки высоко взбиты.

— Это ты разобрал мне постель, Зиг?

— Нет, Графф, не я. Я уверен, это твоя нимфетка или ее добрейшая тетушка.

— Ее тетушка и вправду добра?

— Премилая старушенция, Графф, — сама доброта. Ты только глянь, она одолжила мне вазу для цветов!

— Это хорошо, — сказал я.

— Почти задаром, — кивнул Зигги. — За сущий мизер.

— Какой мизер? — удивился я.

— За мое терпеливое отношение к ее вопросам, — пояснил Зигги. — Откуда мы да как мы сюда приехали. И почему мы сюда приехали. И чем мы зарабатываем себе на жизнь.

— Зарабатываем?

— Зарабатываем, Графф. Именно так.

— Это еще тот вопрос, да?

— И не самый заковыристый из тех, что интересовали ее, Графф. Она хотела знать, кто из нас положил глаз на Галлен.

— Да, — протянул я, — она и впрямь добрейшая душа.

— Так что мне пришлось успокоить ее на этот счет, — добавил Зигги. — Я сказал ей, что мы законченные гомики и что ей незачем волноваться на этот счет.

— Черт тебя побери! — воскликнул я. — Ну и что она после этого сделала?

— Одолжила мне свою вазу, — ответил Зигги, — так что я смог набрать для тебя цветов.

— Я фрау Тратт, — представилась тетя Галлен. — Мы с вами не познакомились, поскольку вас сразу внесли внутрь.

— Как невежливо с моей стороны, фрау Тратт, — повинился я.

— Как ваши ноги? — спросила она.

— Они получили надлежащий уход, — ответил я.

— Я как следует позаботился о моем Граффе, — сказал Зигги.

— О, я вижу, — протянула тетушка Тратт и покинула нас, оставив изучать меню.

Столовая в гастхофе «Шлосс Вассерфал» [6] «Замок у водопада» (нем.). выходила окнами на плотину, что придавало тошнотворный, вызывающий приступ желчи привкус еде и питью. Громадный водопад изрыгал на окна слюну, которая размытым потоком стекала по стеклу. В моем желудке все перевернулось и едва не вырвалось наружу.