Джеймс Морроу - Единородная дочь

— Сюда обычно такие и попадают, — кивнув со знанием дела, ответил медбрат.

Несмотря на свой рост, он что-то не внушал Джули доверия. Похоже, мир повернулся к Фебе спиной.

— Выпустите меня отсюда! — верещал динамик.

— Оружие нашли? — спросил Гарри.

Джули кивнула.

— У нее еще где-то динамит спрятан.

— Динамит? Это что-то новенькое.

— Ублюдки! — вопила Феба. — Гестаповцы!

— Я хочу тебе помочь! — крикнула Джули в микрофон.

— Да ты в жизни никому не помогала!

Наконец появился врач, доктор Рэшфорт. Высокий важный англичанин с огромными ладонями, вплывший в комнату на облаке снисходительной благожелательности.

— Даже если вы уговорите вашу подругу бросить пить, и то лишь пятьдесят шансов из ста, что ее печень восстановится, — вещал он, просматривая распечатку сонограммы.

— Головорезы! — захлебывалась злостью Феба.

— Уговорить бросить пить? Но как? — простонала Джули.

— Нацисты! — рявкнул динамик.

Рэшфорт сплел свои толстые, как сардельки, пальцы.

— У нее есть личный психиатр? Могу вам порекомендовать доктора Брофи. И убедите ее походить на собрания Анонимных Алкоголиков. У нас в городе они проводятся каждый день.

— Пердуны!

— Но вы не можете ее выписать, — запротестовал Бикс.

— А мы ее и не вписывали, сэр.

— Пидоры! — не унималась Феба.

— Ну так впишите! — взмолилась Джули.

— Миссис Константин, мы не берем пациентов на стационар, — отрезал Рэшфорт. — Завтра позвоните Брофи. И пусть она походит на собрания Анонимных Алкоголиков.

Джули скривилась, вспомнив слова Маркуса Басса, который утверждал, что алкоголику психиатр — это все равно что мертвому припарки.

А значит, Феба остается у них на шее — пристрастившаяся и пристрастие. Они выволокли ее из центра детоксикации, затащили в метро.

— Дорогая Шейла, я вонючая шлюха! — то и дело выкрикивала она под грохот электрички. Пассажиры шарахались от них, как иудеи от прокаженного. — Я хочу жрать! У меня в кишках ветер гуляет! Покормите меня, черт возьми!

Они зашли в какую-то забегаловку в китайском квартале, где, угрожая раздеться догола и устроить сцену, Феба раскрутила их на бутылку сливового ликера. Она выдула его в пять секунд и, схватив блинчик с мясом, посыпала его содержимым ближайшей пепельницы.

— Феба, нет!

Но она уже запихивала блинчик в рот.

— Ням, — сказала Феба, с усилием проглотив свой деликатес. Перепачканным пеплом языком она вытолкнула осиротевший бычок «Мальборо», этакая языческая пожирательница пепла, притворщица, изображающая раскаяние. — Ням-ням, — повторила она и тут же вырубилась.

Все смотрели на них. Сцену она все-таки устроила.

— Что теперь? — вздохнул Бикс.

— Я хочу забрать ее домой, — сказала Джули. — То есть я не хочу. Но…

— Это безумие.

— Я знаю. А что ты можешь предложить? Учитывая скромную плату, их неовикторианский дом в Повелтон-Виллидж — богемном анклаве на западном берегу Шуилкила, мирке кирпичных тротуаров, сонных кошек и гаражей с молодыми бородачами, превращающими горы смятого металла в произведения искусства, — так вот, этот дом казался просто огромным. Да, он был стар, наводнен тараканами, но зато был сказочно просторен и включал относительно свободную от посягательств насекомых гостиную. Они водрузили все еще находящуюся в бессознательном состоянии Фебу на кушетку и занялись тягостными приготовлениями. Забили окно деревянными планками, отодрав их от кровати, и убрали все, чем она могла воспользоваться себе во вред: портьерный шнур, настольную лампу, кран от батареи. Грядет война, чувствовала Джули. Им ничего не остается, как перепоясать чресла и начать рыть окопы.

— Может, позвоним этому психиатру? — спросил Бикс после того, как все приготовления были закончены.

Джули продела тесьму в ключ от гостиной.

— Я думаю, психиатр здесь не поможет, Бикс. — Она скорбно повесила ключ на шею, как медальон святого Христофора, как жернов, как тяжелое, изводящее безумие Фебы. — Я думаю, нас ждет война.

— Веселенький медовый месяц, — вздохнул Бикс.

Если бы Джули не довелось пожить во владениях Эндрю Вайверна, она могла бы назвать все, что происходило в течение последующих шести дней, адом. «Не жизнь, а мыльная опера», — стонала она. Войти в гостиную — «Вот, Феба, съешь цыпленка; давай, детка, я горшок вынесу» — означало нарваться на огненный смерч по имени Феба, обрушивавшийся на тебя, как демон-фашист, оставляющий синяки на лодыжках и выдирающий волосы. Война. Настоящая война с осадой, перестрелкой, воплями Фебы, а в промежутках уговорами Джули: «Феба, угомонись, Феба, возьми себя в руки». Словно эскимосы, у которых каждая разновидность снега имела свое название, Джули и Бикс классифицировали вопли подопечной. Они различались определенным тембром и продолжительностью. Был вопль, означавший отчаяние, вопль, сопровождавший ее мольбы о пиве и роме, вопль, подкреплявший требование вернуть ей «смит-вессон». У них в доме словно поселился вампир, жаждущий крови и ночью, и днем. Временами начинало казаться, что они перенеслись на Платформу Омега — последний причал погибших душ. де бы раздобыть серебряную пулю, что угодно, лишь бы упокоить Фебу-оборотня и самим избавиться от всей этой тягомотины. Временами они были готовы рассадить Фебе башку какой-нибудь тростью с серебряным набалдашником, следуя примеру Клода Рензи из любимого фильма Роджера Уорта «Человек-волк», который укокошил таким образом Лона Чейни.