Лена Элтанг - Каменные клены

В конце июля мы переехали на побережье, талеров мистера Стайнбаума хватило на первый взнос за пансион и на беличью шубку для мамы. За двадцать девять лет беличий мех потускнел и местами совсем вытерся, но зимой я держу шубку в прихожей — в ней приятно выйти утром в холодный сад, чтобы отпереть ворота.

Писать письма, которые никто не прочитает, или прочитает после твоей смерти — этот способ переписываться с небом я назову способом Оскара Стайнбаума, электрика.

Способ Саши Сонли немного сложнее — я пишу один дневник для мамы, чтобы развлечь ее, хотя бы немного. И точно знаю, что его читают, по крайней мере — двое.

И еще один дневник пишу — для кого бог пошлет . Его тоже читают, не сомневайтесь.

…Общепризнано, что сон происходит вследствие охлаждения, и таковы мандрагора и маковый сок, они вызывают застывание и оцепенение, вино же утешает прохладно.

Двадцать пятое июля.

Фенья не слишком-то любит свою мать, за эти дни она спросила о ней несколько раз, и, услышав мама спит, она устала , отправилась играть в оранжерею. Первый человек, которого я пустила туда добровольно и даже снабдила лопаткой и железным ведерком. Если она выкопает драцены и сделает из них кукольный шалаш, я и слова не скажу. Кто-то же должен баловать ребенка, который мог бы воскликнуть, подобно Телемаку: Ведать о том, кто отец наш, наверное, нам невозможно.

Что, если я однажды спрошу ее, кто твой папа? Чье имя она назовет: Смуглорукого Аппаса или С.Б., или — лысеющей Деревянной Киянки? Я долго всматриваюсь в лицо девочки, пытаясь угадать, но вижу лишь строптивый материнский рот и бабушкины сладко выгнутые брови.

Кто добрался до праздного цветка моей сестры и потыкал жалом в подтекающую сердцевину?

Нет ответа. Ну и не надо.

Маму Феньи тем временем овевают ресницы засыпающего Будды, она даже похорошела — щеки опали, губы расслабились, а отекшие ноги скрылись под полосатым одеялом. Я прихожу к ней с мейсенской чашкой из номера для молодоженов, а могла бы бросить ей лепешку со снотворным, как бросил кто-то моим собакам, начитавшись школьного Вергилия. [135] …а могла бы бросить ей лепешку со снотворным, как бросил кто-то моим собакам, начитавшись школьного Вергилия — имеется в виду лепешка, замешанная на зельях и меде, которой Сивилла Кумcкая усыпляет пса Кербера (Вергилий. «Энеида», VI, 419–423). Вот она, будущая хозяйка гостиницы, спит, превращенная в красную муху, ту, что пряталась в складках плаща молодого Энгуса, [136] …спит, превращенная в красную муху, ту, что пряталась в складках плаща молодого Энгуса — персонажи ирландских саг из цикла «Сватовство к Этайн». плащ тоже был полосатый, а энгус означает единственный выбор .

Помнишь моих ос, сожженных на газовой плите, муха Этайн? Каково тебе быть такой же беспомощной на синем огне моего равнодушия?

У меня тоже есть единственный выбор. Нет, у меня два единственных выбора.

Иногда я захожу в комнату, сажусь в кресло и смотрю на нее, понимая, что проще всего убить ее именно так, как все они этого хотели. Убить и закопать в саду. Две вещи, к которым я одновременно потеряла интерес — Младшая и мои воспоминания о ней, — достойны быть похороненными вместе.

Жаль, что травник отправился в путешествие под землей — как еще объяснить его пропажу? — им было бы уютно вдвоем в холмике под плитой из песчаника. Мой травник спустился в шумерский ад и ест там глину и пьет нечистоты, как все подданные Эрешкигаль. [137] Эрешкигаль — в шумеро-аккадской мифологии богиня — владычица подземного царства. Под моим садом — шумерский ад, и никакой другой, это я давно знаю. Что ж, туда ему и дорога, как и всякому беглецу, оставляющему вместо себя жестяную пустую луну.

Как жаль, что Луэллин не читает больше моего дневника, он бы оценил мой новый секрет. Совершенный секрет, соблазнительный и саркастичный, на месте прежнего.

В этой яме Эдну А. никто не найдет, да и искать не станет. Сколько можно мучить разграбленный дважды кенотаф? Тут мы ее и положим — под мутное стеклышко, под фольгу от шоколада, а сверху примостится поломанная стрекоза или крыло зяблика.

Никому и в голову не придет.

Еще три дня и три чайника с отваром и — все.

Кажется, это Маркес писал: писателем я стал из робости, мне хотелось, чтобы друзья еще больше любили меня. Зачем я пишу этот дневник — чтобы те, кто ко мне равнодушен, меня возненавидели?