Лена Элтанг - Каменные клены

Сентябрь, 1967.

Фарнхэм

Хорошо было женам героев и богов — список их увлечений появлялся в мифологическом словаре и не нужно было делать вид, что чего-то не знаешь — никакого вранья и недосказанности!

Почему я не живу в крито-микенскую эпоху?

Один античный царь, над жертвенной лошадью подписавшийся воевать с Троей, обещал прислать пятьдесят боевых кораблей, когда понадобится, а прислал — один большой и сорок девять крошечных терракотовых, зато в полной выкладке. И его никто не осудил за предательство. Вот какую силу имело слово.

А мое слово никакой силы не имеет. Вчера в коридор дормитория намело снега через щели в стенах, и я пошла к управляющему. Сказала, что в спальнях холодно и нам пришлось расстелить свои матрасы у электрической печки и готовиться к занятиям, как…

…Если все это не удовлетворит божество, произнеси следующее: Отец Марс, если тебе мало этой молочной жертвы — вот тебе и другая в искупление.

Снегопад в Уэльсе пахнет фиалками, а дождь — болотной тиной и водорослями.

Поэтому снегопад бывает редко, а дождя сколько угодно, вот и сегодня дождь, а я вышла в новых туфлях. Надо было вернуться, но меня так трясло, что я могла идти только вперед, не сворачивая.

Терпеть не могу ходить в Верхний город через лес, но на мосту сегодня застряли грузовики с какой-то каменной трухой — новый причал требует жертв каждое утро, то самку белого борова, то вина от неподрезанной лозы.

Дойдя до коттеджа Брана на Чеффинч-стрит, я постучала в окно, потому что увидела его стоящим в освещенной кухне с пакетом орехов в руках. Дергать дверной колокольчик мне не хотелось, у Сондерса внизу — комната мальчиков, и они рано ложатся спать. Он подошел к окну, удивленно поднял брови и быстро открыл мне дверь. Улыбающийся, с полным ртом орехов, вечно голодный Сондерс, похититель травника.

— Какие люди! — сказал он. — Вот это да, Аликс Сонли явилась, наверное, снег пойдет. Я как раз пришел с тренировки — а дома шаром покати. Надеюсь, ты прихватила пару сэндвичей?

Я сбросила мокрые туфли, прошла в кухню, села за стол, вынула карандаш и блокнот и попыталась успокоиться и дышать ровнее.

— Отдай, что взял без спросу, — написала я.

Брана сказал, что не понимает, но улыбаться перестал. Он взял мокрую тряпку из раковины и стал медленно протирать стол, обходя то место, где лежал мой блокнот.

— Отдай, что взял в «Кленах», — написала я, заметив, что почерк стал округляться, так всегда бывает, когда меня забирает как следует. — Отдай, я знаю, что это ты.

— Я думал, тебе уже не нужно, — сказал Сондерс, — я думал, что ты выбросила за ненадобностью.

— Отдай, — написала я.

— А что мне за это будет? — спросил Сондерс, он говорил шепотом, смешно вытягивая свои будто перышком подрисованные губы. Когда-то эти губы трогала моя сестра, наверняка трогала, у нее была такая манера.

Ну да, разумеется. Если он прочел мой травник хотя бы до половины, то ему уже многое известно, и просто так он с этим не расстанется. А завтра или через год многое будет известно всему городу. Какая-нибудь скучающая мисс Маур на почте будет читать шестьдесят четвертую копию, быстро облизывая рот и щурясь в самых интересных местах. А скучающая Синтия Бохан скажет мужу: а я ее помню по школе, она все время меня разглядывала, такая странная.

Про «Каменные клены» станут говорить: тот самый пансион, где хозяйка сначала убила сестру, а потом ее совратила, или — наоборот. Как бы там ни было — место нехорошее, жаль, до конца не сожгли.

Но это все мелочи: sous l’ombre d’un kliukva, etait assise une devouchka , как в том школьном стишке. Страшно другое — как я теперь буду разговаривать с мамой? Вдруг она перестанет приходить, лишившись доверенного Травника, служившего нам почтовым ящиком?

Надо было меньше доверять бумаге, Саша Сонли. Но тебе ведь нравилось писать старомодными чернилами в тайную тетрадь, а потом идти в конец сада, вдоль увитой пурпурным виноградом перголы, чтобы спрятать ее в земле.

Надо было лучше прятать — не в пустой могиле, а в ольховом дупле, например, или в теплице, под увядшими драценами. Но ведь тебе хотелось спрятать не просто так, а по Фрейду: могила это пребывание в теле матери и все такое прочее.

— Что ты так мрачно смотришь — это ведь находка, а не кража! — сказал Сондерс. — Вот не думал, Аликс, детка, что ты поднимешь такой шум.

Шум? Молчаливый шум и бумажная ярость. Белое каление беспомощности. Он не отдаст, пока я не заплачу, что мне делать — заплатить или заплакать?