Эмилиян Станев - Иван Кондарев

— Это принципиальный вопрос, — ответил Анастасий, имея в виду личный пример, и покраснел от стыда, потому что тут ему нечем было похвастать. — По-моему, пора снабдить народ книгами. Анархистское мировоззрение требует всесторонней начитанности, требует этических критериев. Нам нужны газеты, переводная литература. Нам не обойтись без издательства и типографии. Поэтому я обрадовался, когда узнал, что нашлись средства…

— Он узнал, что была совершена экспроприация банка, и приехал за деньгами. Решил издавать в К. литературный журнал, — пояснил Домусчиев.

Анастасий мрачно поглядел на него, и его темные глаза загорелись гневом.

— За деньгами?! — воскликнул Калинков.

— Я действительно приехал за этим, — сказал Анастасий.

Калинков пискливо захихикал. Смех его никак не вязался с внешним обликом; он поглядывал то на Анастасия, то на прислонившегося к секретеру Домусчиева.

— Допустим, что деньги у нас есть, — сказал он, и в глазах его загорелись лукавые огоньки. — Но я спрашиваю тебя: разве у вас в К. нет богачей и банков? Нет почты, которая мешками перевозит деньги? Попотейте, покажите себя, подайте пример… Мы можем купить целую типографию, да-а! А зачем в К. издавать журнал? Пишите, переводите, а мы будем печатать. Стоит ли транжирить деньги на два журнала? Бессмысленно, да и каждый знай свое место.

— А кто покупает типографию и на чье имя? — Анастасий понял, что не получит ни гроша, но ему хотелось узнать, кто распоряжается похищенными из банка деньгами.

— То есть как кто? Мы купим, там будет видно, как решим… — Калинков поморщился.

— Если типографию купить на имя одного, двоих или даже троих, то они завтра же могут наплевать на анархизм и начнут копить денежки.

Калинков с негодованием поглядел на Анастасия, его толстая шея побагровела.

— Кто это осмелится наплевать? А пуля на что? Мы не лыком шиты. Существуют ведь акционерные общества. Теперь в моде основывать всякие предприятия.

— Возможностей есть много, и самых различных, — заметил Домусчиев. Делая вид, что читает книгу, он не пропускал ни слова из разговора.

— Уж не ты ли будешь директором издательства? — язвительно спросил Анастасий.

— А почему бы и не он? Бочка умный парень, был за границей, встречался в Париже с крупными анархистами.

— Но он сам говорит, что порвал с нами.

Калинков лукаво поглядел на Домусчиева.

— Так он тебе сказал? Ну что ж. Сиров, значит, так оно и есть. Он благонамеренный гражданин, подданный его величества и студент-медик. Что ж, разве он недостоин занять такой пост? Просто ты ему завидуешь, братец. А может, сам хочешь стать директором? Тогда так и скажи. Я потому и хотел повидать тебя, чтобы обеспечить, так сказать, делом на будущее.

— Мне хватает своих дел, — мрачно ответил Анастасий, презрительно поджав тонкие губы.

— Ему здесь непривычно будет, — заметил Домусчиев.

— Да, здесь условия совсем другие. Большой город не то что провинция. Да-а! А по-моему, здесь самые главные дела, — сказал Калинков с веселой улыбкой. — Бочка, а ты как думаешь, а? Что представляет сейчас София?

Домусчиев молчал.

— Рим во время нашествия вандалов! Загнанная в угол буржуазия. Как курица… Видал, где живет Бочка? В генеральском доме. Забрался буржуазии за пазуху, как блоха в подштанники. Хозяин — генерал запаса, дубина и жадина. Как встретятся, кланяется, а все потому, что Бочка платит ему четыреста левов за квартиру.

Калинков рассмеялся и, проходя мимо Домусчиева, с восхищением хлопнул его по плечу.

— А тебе хочется, чтобы Бочка жил в Конювице, страдал от наводнений? Прошло то время… Как ты его называл. Бочка? Ну, когда вы зажигали свечи и клялись на черепах?

— Тогда мы фотографировались в жутких позах, — со смехом добавил Домусчиев.

— Но были ближе к народу, — заметил Анастасий.

— А я в то время был ярым патриотом. На фронте первым кидался в атаку. Вот таких сенегальцев — под потолок — хватал, — заявил Калинков, подняв руку над головой.

— Каждый народ по природе своей романтичен. Утратив романтику, мы порываем с народом, — зло сказал Анастасий. — Да, мы когда-то зажигали свечи — потому что верили. Нравственные понятия глубоко индивидуальны, и нечего смеяться над ними, — почти выкрикнул он, с ненавистью глядя на Домусчиева.

Домусчиев даже не повернул к нему головы. Он по — прежнему стоял у секретера, и выражение его лица, казалось, говорило: «Все, что ни скажешь, пропущу мимо ушей. Теперь я другой, незнакомый тебе человек».