Эмилиян Станев - Иван Кондарев

— Узнал кое-что, вот и приехал.

— Что же ты узнал?

— Узнал про банк и приехал, брат, попросить немного денег. Тебе я могу откровенно рассказать о своем намерении, потому что никто другой не сможет меня понять, как ты. — Уверенный, что, заручившись поддержкой Домусчиева, он не вернется домой с пустыми руками, Анастасий стал излагать ему план издания литературного журнала.

Домусчиев равнодушно выслушал его.

— По всему видно, что в провинции этот слух проник всюду. Не знаю, верен ли он, но даже если это правда, вряд ли тебе дадут денег. Впрочем, я не вмешиваюсь в эти дела; я против «эксов»…

— Разве ты не принимаешь участия в экспроприациях? Будь откровенным, Бочка, — мы с тобой не первый день знакомы!

— Я не вмешиваюсь в эти дела. Я только высказал свое мнение. — Домусчиев прижал набалдашник трости к плечу, будто почесываясь.

Анастасий с удивлением поглядел на него. Холодный тон приятеля озадачил его. Мысль о том, что он ничего не получит и останется в неведении о положении дел в анархистском движении, взбесила его.

— А если не вмешиваешься, то почему послали тебя, а не другого? — спросил он, отпуская локоть Домусчиева.

— Попросили меня, и я не мог отказать. Кроме того, есть и другие причины…

— Попросили тебя… Значит, только поэтому, а вовсе не потому, что тебе хотелось повидаться со мной, так, что ли? Принимаю к сведению… Но ты меня не обманешь. Бочка. Я решил узнать кое-что и доберусь до истины. Ты от кого был делегатом в Париже и кто дал тебе денег на дорогу?

— Ты очень хорошо знаешь, что я тогда был редактором…

— Редактором?! И поехал на сбереженные от жалованья деньги?

— Думай как хочешь! — Домусчиев равнодушно пожал плечами.

— Профсоюз дал тебе деньги!

— Никакого профсоюза нет, есть федерация, но и она существует лишь на бумаге, как придаток газеты. Я поддерживаю с Калинковым старые, чисто товарищеские связи. — Домусчиев снял шляпу и отер лоб ладонью. Анастасий поразился, увидев, как изменилось за последние годы лицо Домусчиева. Широкий лоб, от которого начинались густые прямые волосы, как непроницаемая стена, скрывал за собой его тайные мысли. Слегка вздернутый мясистый нос говорил о педантичности человека, который упорно преследует свои цели и умеет скрывать их. Красиво подстриженная бородка придавала лицу еще большую таинственность. Под правой скулой белел шрам.

— Ты всегда был загадкой, но все равно я не уеду, пока не раскрою ваших секретов, — сказал с угрозой Анастасий. — Куда ты поведешь меня средь бела дня? — спросил он, когда они оказались в конце улочки неподалеку от Арсенала. Впереди виднелись мост и трамвайная остановка.

— Ведь ты хочешь встретиться с Калинковым? К нему и пойдем… У меня нет никаких секретов. Я кончаю здесь медицинский, потому что в Париже не удалось, и представляю собой самого обыкновенного гражданина. — Домусчиев говорил спокойно, ничуть не рассердившись, сделав лишь небольшую паузу, которая не ускользнула от внимания Анастасия.

Они сели в трамвай. Анастасий с ненавистью глядел на спину Домусчиева. «Я разболтался, а он молчит, как чурбан. Попросили его, видите ли, и он не мог отказаться. А я-то думал, что он захотел повидаться со мной…» — злился он, упорно разглядывая стоявшего перед ним Домусчиева. Над белым крахмальным воротничком четко очерчивались его гладко подстриженные волосы. Светло-серый пиджак вспучился на правом боку, и Анастасий тотчас догадался, что там у него револьвер. Очевидно, Домусчиев вскоре сообразил, что пассажиры могут заметить у него оружие, и поэтому ухватился за поручень левой рукой, потом сел. Анастасий кипел от гнева. Как бесстыдно лжет ему этот человек! Если он отошел от движения и не участвует в экспроприациях, то зачем носит с собой револьвер? Ведь он обыкновенный гражданин, студент-медик. Уж не на банковские ли деньги сшит этот костюмчик?

Трамвай с грохотом проехал мимо деревянных бараков и редких домишек за речкой, свернул на улицу Патриарха Евтимия, к казармам с заросшим травой плацем. На Витошской улице вошли две женщины в сопровождении мужчин с военной осанкой.

На следующей остановке Домусчиев дал знак сходить. Они пересекли широкий бульвар, обсаженный по краям тополями, и вышли на улицу Парчевича. Домусчиев остановился перед домом с крытыми жестью башенками. Сбоку от дома был небольшой дворик.

— Можно войти через черный ход, но я хочу ввести тебя торжественно, — сказал он и отпер тяжелую дверь с цветными стеклами за железной сеткой.