Эмилиян Станев - Иван Кондарев

В тени айвы на красноватом суглинке лежал раненый. Рука у него была перевязана лоскутом, оторванным от рубашки. Рядом с ним какой-то парень чинил затвор румынского карабина. Третий колотил камнем по барабану своего револьвера. Вся позиция пестрела белыми пятнами — раздевшиеся до рубах, повстанцы были видны издалека.

— Почему ты здесь? Отправляйся в больницу! — крикнул Кондарев раненому.

— Ничего со мной не будет, товарищ, — сказал раненый, поднялся и пошел навстречу прибывшим повстанцам.

— Кто ваш командир? — спросил его Кондарев.

— Жельо Нонев. Он там, возле груши…

— А вы пост выставили? — продолжал Кондарев, но повстанец отошел уже к ралевцам и не слышал его.

— Ступай, наведи порядок! Что это, фронт или базар, черт побери! — сказал Кондарев командиру отряда, приехавшему с ним. — Найди этого Жельо и пробери его хорошенько, а то и замени каким-нибудь унтер-офицером!

Ралевский командир, подпоручик запаса, смуглый, полноватый мужчина в офицерском френче, надетом прямо на нижнюю рубаху, и в обычных черных брюках, неловко снял через голову карабин и неуклюже соскочил с лошади.

Кондарев оставил коней какому-то пареньку и пошел наверх, туда, где проходил передний край. Даже невооруженным глазом он заметил сверкание солдатских штыков возле притихшего полустанка, окруженного купами по-летнему свежих ив. По краю перрона кто-то пробежал и скрылся за низким закопченным станционным зданием. Возвышенность круто спускалась к полустанку, другой ее склон на целый километр был изрезан неглубокими овражками и осыпями, а у самого полотна тянулась узкая полоса целины. Кондарев мысленно прочерчивал путь, по которому надо протащить два пулемета и провести бойцов… «Если эта полоса действительно окажется мертвой зоной», — рассуждал он.

В радостном возбуждении все столпились возле привезенного пулемета. Двое яковчан, которые доставили его в пролетке, готовились ехать обратно.

— Привезите и второй! — сказал Кондарев.

— А мы что же будем делать, товарищ, если солдаты вздумают атаковать нас? — спросил яковчанин.

— Не атакуют! Поворачивайте пролетку!

Всюду, где побывал Кондарев, он видел безоружных повстанцев, которые жадно ловили новости и сами же распространяли разные слухи. Между отдельными участками фронта не существовало связи, и неизвестно было, кто командует людьми. Дисциплина слабая, никакой организованности. Большинство молодежи в армии не служило и не понимало военных команд. Все делалось с большим энтузиазмом, но стихийно; многие крестьяне не знали его, и Кондарев сожалел, что оставил Янкова в околийском управлении. С его помощью он сумел бы навести порядок куда быстрее…

Кондарев ехал прямо через поле, не оглядываясь. Когда он выехал из низинки, со станции застрочил пулемет и пули, словно ножом, срезали несколько веточек груши над самой его головой, лошадь встала на дыбы и помчалась по картофельному полю, за которым снова начиналась впадина.

Он услышал крик: кто-то звал его. Навстречу, размахивая чем-то белым, бежал паренек. Ружье подскакивало у него за плечом и собирало на стволе солнечные лучи.

— Товарищ Янков велел передать тебе, чтобы ты ехал в город. Связной принес тебе этот пакет.

Кондарев нетерпеливо разорвал конверт. Он полагал, что Янков сообщает ему что-нибудь о приближающихся к городу подкреплениях, но, как только прочел набросанные крупным прямым почерком строчки, горло у него сдавило и по телу пробежала горячая волна…

Он, как и тысячи других людей, мечтал именно о таком дне: с крестьянами, с революционными песнями, с красными знаменами, с барабанным боем, с реквизициями, с колокольным звоном, с перепуганными обывателями, которые попрятались в дома, и, несмотря на приказ о мобилизации, не высовывали на улицу носа. Утром Кондарев дважды прошел из конца в конец по главной улице; вид у него был враждебный, она явно выказывала свое отрицательное отношение к тому, что происходило в эти роковые часы; магазины, дома и дворы продолжали свой утренний сон, будто ничего особенного не произошло. На балконах кое-где появлялись фигуры мужчин, перегибались через перила поглядеть, что делается на улице, и торопливо скрывались; за опущенными занавесками мелькали лица и тотчас исчезали. Запирались на все запоры ворота и входные двери. В одном из дворов лущили кукурузу, и, когда Кондарев хотел войти, хозяйка, смуглая толстая женщина, утонувшая по пояс в кукурузных початках и листве, с пренебрежением сказала ему: «То, что вы затеяли, — смех один, посмотрим, что из этого выйдет!» Он встречал повстанческие патрули, которые арестовывали блокарей, видел Пауну и Таню Горносельскую, которые вели из Кале группу девушек и женщин с красным знаменем, сшитым из фартука или платья, и ему захотелось зайти к себе домой, увидеть мать, Сийку. Но каждая минута была дорога. Ему казалось, что его присутствие необходимо повсюду. Еще велась перестрелка у полицейского участка. Сана только что пустил пулю в старшего полицейского — с полицией у него были старые счеты, а с тем, которого он застрелил, особо…